Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова

конечно, когда там вам обсуждать-то было… – проворчала баба Нюра. Потом, сменив тон на более мягкий, добавила, – Давай я к тебе сегодня вечерком-то забегу, пирожка принесу… Чаем напоишь?

– Конечно… А зачем придешь?

– Вот приду и поговорим… – и, снова сменив тон, строго произнесла, – А пока, держи блуд свой как можно ближе к себе, да глазами дьявольскими не сверкай!!! Аж у самой сердце заходится, что с Ленки-то спросить… Ну иди, Кирилл Александрович… иди… а то деточки-то, слышь, заждались уже.

Кирилл усмехнулся, поднял портфель, встал и вышел из коморки.

– Хорошего дня, Кирюша, – услышал он за спиной ехидный голос бабы Нюры.

– И тебя туда же, – пробурчал он себе под нос, но, обернувшись, улыбнулся бабе Нюре.

Глава 18. Девочка из шкафа

Вечером, как и обещала, в дверь Кирилла постучалась баба Нюра. В руках у нее был пирог, заботливо укутанный в полотенце «Чтоб не простыл». Баба Нюра зашла в дом и начала хлопотать.

– Ну ка садись, Кирюш, не топчись давай! – баба Нюра шлепнула пирог на стол, – С маком, домашний, еще тепленький. Чай-то сама заварю, покрепче, а то у тебя, как у барышни какой – вода водичкой. В городе, поди, чаи зеленые распивал… а у меня заварка крепкая, да с малиновым листом, да с травами моими.

Кир нахмурил одну бровь и с подозрением спросил:

– Что еще за «травы твои»?

– А что, милок, боишься… что приворожу тебя? – засмеялась баба Нюра, – А ты не бойся, Кирюш. В привороте-то нет проку. Приворот всегда боком выходит… нельзя людям без общей-то любви жить… горе всем от такой жизни. Так что пей, не бойся, здеся хорошие травки, все впрок пойдут.

Кир молча опустился на стул, чувствуя себя то ли школьником, вызванным к директору, то ли нашкодившим внуком, ожидающим взбучку от бабушки… Баба Нюра загремела чашками, плеснула кипятку, сунула ему в руки кружку.

– Пей, пей, не дуйся. А то смотришь на меня, как волк на пастуха.

Она села напротив, налила чай в блюдечко. Откусила сахарок и чмокнув губами, осторожно отхлебнула горячий чай. Кир молча наблюдал. Баба Нюра отрезала кусок пирога Киру, потом себе. Ненадолго задумалась и начала рассказывать:

– Выслушай меня, парень. А потом уж думай, как быть-то тебе… с Леной-то… Приехала она к нам, значит, четыре года назад. С девочкой – Олькой. Сперва-то все думали, вдруг муж, где, да и прячется… Ан нет. Одна. И сразу видать – не от хорошей жизни сюда припёрлась. Врач, между прочим – не титька козья! В Питере кардиологом была, людей спасала, а тут – в нашей дыре, да простым терапевтом работает. Как я ее в первый-то раз увидела – худющая, кожа да кости, а глаза как у затравленной волчицы.

Баба Нюра снова причмокнула, откусив сахарок, и вытерла вспотевшие ладони о фартук.

– А мужики наши, дурачье, сначала как сунулися к ней, а потом носы позадрали: «Ой, городская, ой, недотрога!» – да и отвалили все по-быстренькому. Никого до себя не подпустила… о как…, да ты шрамы-то на ее теле видал?

Кир отрицательно покачал головой.

– Ну знамо… не до того тебе было-то… а я видала… Это, слышь, от братца у нее осталось. А хуже этих-то шрамов те, что на душе ее остались… вот те-то, парень, они самые страшные!

Она налила себе чаю в блюдце, хлебнула громко.

– Ленка-то с детства пацанкой была, неудобной, колючей. Не то что другие девчонки – в бантиках да рюшках. Нет, у этой вечно коленки в ссадинах, волосы всклокоченные, а то, слышь, и под глазом синяк. Мать-то ее орала: «Да когда ты, стерва, как человек будешь выглядеть?!»

Баба Нюра хитро прищурилась.

– В школе-то ее Лёхой дразнили. Потому что дралась, как пацан. Один раз, слышь, трое мальчишек ее за косички дернули – так она им всем морды искоровила! Директор ее стращать, мол: «Девочка! Да как тебе не стыдно!» А она ему: «А им не стыдно троим на одну?»

Кир невольно усмехнулся, представив маленькую Лену-пацанку, которая дралась с мальчишками.

– Но мать-то ее после этого так отдубасила… «Позоришь меня, стерва! Все соседи пальцем тыкать будут!» А братец ее, Колька, только хихикал в углу – ему забава, когда сестру лупцуют.

Она тяжело вздохнула и вытерла губы краешком фартука.

– И чем больше мать ее ломать пыталась, тем крепче Ленка-то становилась. Юбки носить отказывалась – только штаны. Волосы коротко остригла. И всегда, слышь, всегда за кого-то заступалась. Во дворе собак бездомных кормила, малышей от хулиганов защищала.

Баба Нюра вдруг замолчала и задумалась, крутя в руках чашку.

– Да, милок, характер у нее с детства ежовый был. Но знаешь, что самое-то обидное? Все эти ее выверты – они ж от отчаяния были. Потому что дома-то ее никто не защищал. Ни от материнских побоев, ни от братца-изверга…

Она встала, подошла к окну, поправила занавеску, затем вернулась к столу, села.

– Мать-то у нее, то ли святая, то ли дура блаженная была. «Колечка у меня несчастный, – причитала, – отец его бросил!» А то, что дочь-то ее в шкафу часами тряслась от страха – так это, видать, не считается, – баба Нюра нервно дернулась на стуле и села боком к столу. – Полдетства своего она в шкафу том просидела. Брат-то ее, гад, сызмальства зверствовал – то котят вешал, то Ленку в подвал запирал. А как подрос – так и вовсе… – Баба Нюра замолчала, губы поджала. Глаза стали узкими, как щелочки.

– Ты, Кирюш, спички в детстве в муравейник кидал?.. Нет?.. А вот он так с сестрой своей… Играл, издевался и наблюдал, как та корчится, страдает… сволочь. А мать: «Ой, он же несчастный! Ой, он же не виноват!» Знаю я таких мамаш, видала – сами-то детей в пропасть хворостиной гонят, когда за всё «ангелочка» своего оправдывать берутся.

Она с силой поставила чашку, будто хотела разбить.

– А муж-то ее, Ленкин, под стать братцу и вышел… Сперва-то… душа-человек, в белом халате, всё улыбался, цветы дарил, а потом… как подменили. Ревнивый стал, злой, как черт на исповеди.

Кир невольно сжал кулаки. Бабка Нюра заметила, хмыкнула.

– Ишь, закипел! Да ты погоди, милок, это еще цветочки. Он же, сволочь, и от дочки-то отказался. «Ты подпишешь, что от нее отказываешься?» – спрашивает Ленка. – «А алименты платить надо будет?» – он, гад, так спокойно, будто про погоду спрашивает. – «Нет? Ну, тогда ладно». – И подмахнул, слышь, даже не дрогнув. Вот сволочь-то!

Она зло отодвинула от себя чашку.

– А знаешь, как она сюда-то попала?.. Собрала две сумки – одну со своими вещами, вторую с дочкиными – да и смоталась. Без денег, без мыслей. На последние гроши билет купила. Кондукторша ей: «Ты куда, милая?» – А Ленка: «До конца.» – Вот так и оказалась у нас – на конце света. Баба Нюра стряхнула со скатерти крошки от пирога в ладошку, забросила их в рот, задумалась, а затем тихо продолжила:

– Первое-то время, как тень была. Ни смеха, ни слез. Только работает, по вызова́м бегает, да за дочкой смотрит. Жили они при врачебном пункте, как две мыши за кадушкой… Потом уж я их к себе забрала… Да она только год как по ночам-то стонать перестала… мне ж за стенкой-то слышно. Да так стонала, что кровь стыла.

Она вдруг прищурилась, наклонилась к Киру.

– Так что, если ты, милок, просто покрутить собрался, так подбери слюни-то. Девок в Кузичах хватит, которые рады будут с тобой покувыркаться. А Ленке… ей и так хватило. Она, может, и не святая – заноза порой, упрямая как черт – но раненая душой… и ты добивать ее не смей!

Она встала, отряхнула крошки с фартука.

– Ну, ладно, Кирюш мне пора. Пирог-то доешь, а то засохнет. Да смотри – если обидишь ее – мне первой неси голову.

Она ушла, Кир сидел молча и смотрел на свой нетронутый остывший чай…

– А ты, Кирюш, не думай, что я всё обсказала, – внезапно вернулась Баба Нюра, хлопая дверью. – Не всё