Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– А меня Галимом зовут.

Девушка едва заметно кивнула головой, словно говоря: «Будем знакомы».

После боя Галим полушутливо сказал Лиде:

– Наверно, неловко воевать в шёлковом платье и в таких лодочках. Может, наденешь мои ботинки?

Лида покачала головой:

– Нет, у нас, у карелов, есть такой обычай: человек перед смертью надевает всё лучшее.

Лида произнесла это шутливо и в то же время грустно, и Галим ничего толком не понял.

– Почему ты говоришь – перед смертью?

– Да, перед смертью, – повторила Лида.

Во время этого разговора к ним подошёл Верещагин, которого очень беспокоило ранение Галима. Урманов передал ему Лидины слова.

Убедившись, что Галим ранен легко, Верещагин поддержал товарища:

– Пустое… Назло врагу нам жить надо!..

Покраснев, Лида рассматривала его с наивным любопытством. Она видела, как моряки слушаются Верещагина, хотя он не был старшим по званию, и чувствовала большую душевную силу в этом богатырском теле.

Лида согласилась сменить на более подходящий свой праздничный, теперь изрядно потрёпанный наряд. Кто-то снабдил её гимнастёркой, кто-то брюками, Галим дал ей ботинки на толстой подошве. В первый же день она натёрла ими ноги.

– Вот какие твои ботинки! – пеняла она. – Совсем без ног осталась. Придётся тебе, Галим, тащить меня на спине.

– Что ж, мне станет не под силу – попрошу Верещагина, – улыбнулся Галим и увидел, как смутилась Лида.

– Ты знаешь, я боюсь его, – сказала она.

– Он не медведь, не укусит.

На привале Лида, отойдя в сторону, сняла ботинки и начала мыть ноги в холодной родниковой воде. Она прикусила губу, на глазах от боли выступили слёзы. Вдруг она услышала шаги.

– Подождите, сюда нельзя! – покраснев, как анисовое яблоко, крикнула она.

Верещагин и Урманов нерешительно остановились.

– Мы тебе сапоги принесли, Лида, – сказал Андрей, – обувайся…

Пока девушка примеряла обновку, моряки отошли в сторонку. Вскоре, очень довольная, она поблагодарила их за заботу.

– Видишь, его совсем не надо бояться, – сказал Урманов.

Немного спустя Лида, покусывая ровными белыми зубами стебелёк травы, уже расспрашивала моряков про их довоенную жизнь – бывали ли они в Москве, в Ленинграде, и чьи стихи они любят, и слушали ли они «Пиковую даму» в Большом театре, и участвовали ли в последних состязаниях по плаванию и марафонскому бегу, и ещё о многом другом.

Верещагин спросил, почему у неё глаза северянки – голубые, а волосы южанки – чёрные. Лида улыбнулась и сорвала ещё травинку.

– Все приезжие задают мне этот вопрос, – сказала она, – и вы тоже… Я родилась и выросла в этих лесах. Но дедушка мой был грузин, политический ссыльный. Он женился на моей бабушке, карелке. А отец – на русской девушке, поморке.

– Теперь мне ясно, – сказал Верещагин, – что у вас за характер, и я даже чуть-чуть догадываюсь, почему вы остались здесь.

Лида нахмурила брови. Замечание Верещагина, видимо, не понравилось ей.

– Ну, хватит заниматься моей родословной, – отрезала она, но тут же, мягко улыбнувшись добавила: – Лучше расскажите о себе, ведь ваша жизнь куда богаче, чем жизнь лесной девушки.

Уже темнело. В нараставшей тишине небосклон вспыхнул северным сиянием. Лесные поляны озарились потоками странного света, текущими, как молочная река.

Несмотря на усталость, бойцы, не отрывая глаз, следили за игрой разноцветных сполохов. Зрелище было поистине захватывающее.

– И что же это за чудо такое – огни друг за другом гоняются, – сказал кто-то.

– Чудо или не чудо, но только с давней поры повелось: когда люди совершают славные подвиги, в небе загорается это северное сияние, – раздался рокочущий бас.

Это говорил дядя Ваня, местный колхозник, присоединившийся к отряду пограничников ещё в первые недели войны. Это он вёл отряд по нехоженым лесным тропам и считался незаменимым проводником. Несмотря на преклонный возраст – ему уже перевалило за шестьдесят, – он был полон сил и энергии.

– Тише, братцы, дядя Ваня новую сказку сказывает.

– Совсем короткая, – как бы оправдываясь, сказал старик. – Было это у самого студёного моря, где жил птичий царь. Однажды выкрал он красавицу рыбачку Наталку и упрятал её в диких скалах. Тогда Василий, Наталкин муж, собрал своих рыбаков и пошёл с ними ночью в разведку. Кругом камни и скалы, острые как ножи. Перво-наперво Василий и его люди широкую реку встретили. Кипит она ледяной водой на своей каменной постели, извивается ужом, мчится стрелой, скрежещет камнями. А люди всё идут. Перешли реку. Отряхнулись, отдохнули. Василий глянул на север. Что это? Полоска света, зеленоватого, ласкового, словно кто приоткрыл оконце из тёплой комнаты, чтобы привет послать отважным людям. От этого доброго света на душе у них легче стало, они снова пошли вперёд.

Это Наталка, сердцем, что ли, почуяв, что Василий и его друзья идут вызволять её из неволи, решила показать своё место. Был у неё цветной кисейный платок, подарок Василия. Улучила она минутку, высекла о кремень искру – тогда-то и увидел Василий зеленоватый ласковый свет, – подожгла платок и бросила его со скалы. Ветер подхватил платок, и стал он разгораться всё сильнее, и в небе заиграло разноцветное пламя.

…Шёл-шёл Василий с рыбаками, и упёрлись они в отвесную каменную стену, – продолжал старик. – Оставался у них один выход – вверх. А куда без крыльев полетишь?.. Видят – на самой скале растёт дерево. Василий взял у всех кушаки, сплёл из них длинную верёвку, привязал к одному концу камень и бросил, да так ловко, что верёвка вокруг дерева обвилась. Поднялись они по одному на скалу, а там вокруг столько света, вроде бочку смолы кто зажёг. Это Наталкин платок зажёг всё небо над скалой, и горит оно от края до края, будто ветер лёгкими разноцветными шелками играет.

Увидел с той скалы Василий свирепого птичьего царя и самолично покарал его, а Наталку свою освободил…

Дядя Ваня вдруг умолк, и в наступившей тишине было слышно, как он водил рукой по своим усам, словно припоминая что-то.

– Так-то вот и мы к своим пробираемся, чтобы сообща нашу родину от фашистской нечисти освободить.

В тот вечер финны попробовали окружить отряд. Но после короткой стычки бойцам удалось прорвать вражье кольцо и выскользнуть из окружения. Во время боя дядю Ваню тяжело ранило. Бойцы всю ночь, сменяясь, несли старика на носилках.

Лида то и дело прикладывала ему к голове мокрую тряпицу, вытирала выступавшую из-под повязки кровь.

– Уж потерпи, дядя Ваня, скоро, скоро дойдём до своих… – утешала она его.

– До своих?

– Да. И тебя на самолёте отправят в город.

– В город?

– Ну конечно, в город. Там, сам знаешь, какие хорошие врачи. Они быстро