Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Не видишь, что ли, – передразнил он Верещагина. – А вы разве не знаете, куда идёте? На передний край, вот куда. Понимать надо.

– Ладно, ладно, дядька, – смягчился Верещагин.

– Моряки, а сами правил не знают. Возьмите ваши документы. Сейчас будет машина. Доедете до двадцать седьмого километра, потом спросите, куда идти.

– Спасибо, папаша.

Подошла машина.

– Садитесь, – пригласил их регулировщик.

Моряки сели в кузов возле бензиновых бочек.

Дорога вилась в горах. В свете полной луны из придорожных канав всплывали силуэты обгорелых, изуродованных машин, поломанных повозок. Поодаль, вызывая в моряках воспоминание о погибших товарищах, виднелись скромные солдатские могилы, отмеченные небольшими деревянными обелисками с красными звёздочками на острых вершинках.

А Урманов, прислонясь плечом к широкой спине Верещагина и покачиваясь от толчков машины, думал о матери, о Мунире. Может быть, они считают, что он погиб? Мать и отец всё равно будут ждать, даже если получат извещение. А Мунира?.. Она печально улыбалась ему, совсем как в последнюю минуту прощанья в Казани, когда желала счастливого пути… Другой Муниры он не мог себе представить, но и ответить себе, почему у него всё-таки неспокойно на душе, он тоже не смог бы.

Машина остановилась. Шофёр с весёлым задором крикнул:

– Эй, братишки, живы-здоровы? Голова не кружится после нашей сухопутной качки? Слезайте, доехали.

– Уже двадцать седьмой километр?

– Точно, он самый.

Поёживаясь от ночного холода, в бушлатах с поднятыми воротниками, моряки прыгали в темноту.

– Куда же нам теперь держать курс? – тотчас же окружили они шофёра.

– Курс норд-ост тринадцать! – ответил шофёр услышанной им когда-то от моряков фразой. Потом показал рукой во тьму: – Идите вон туда. Видите, мерцает огонёк?

Моряки взяли направление на эту единственную светящуюся в ночи точку. Они долго спотыкались о камни, куда-то проваливались. Один Ломидзе ступал с лёгкостью кошки впереди группы, ловко обходя препятствия на пути.

– Совсем как в поговорке: «Глазам видно, а ногам обидно», – смеясь, сказал Верещагин.

Наконец моряки добрели до источника света. Это был искусно замаскированный валунами костёр, вокруг которого сидели несколько пехотинцев.

– Приятной компании, братцы пехотинцы, – обратился Верещагин. – Разрешите погреться?

– Пожалуйста, милости просим. О, да никак моряки?

Моряки, протянув посиневшие от стужи руки, устроились поближе к огню.

– Ну и холодина, – заметил Ломидзе. – До костей пробирает!

– Это ещё терпимо. Вот погоди, зима придёт да завернёт под шестьдесят градусов…

Верещагин оглядел пехотинцев. Это была группа раненых.

– С переднего края? Как там?

– Бывает и туго! – сказал молодой боец с перевязанной головой. – Жмут нас егеря. Ежечасно, сволочи, бросаются в психическую атаку.

На северной стороне неба вспыхнули зеленовато-жёлтые лучи и, медленно поднимаясь над горизонтом, образовали блестящий световой венец – корону северного сияния с резко ограниченным внутренним и неопределённым, размытым наружным краем. А внутри дуги темнел полукруг, словно подымалось огромное потухшее солнце с мигающими далёкими точками звёзд.

Все, кто был у костра, стояли теперь на ногах.

– Северные ворота! – показал кто-то на чудесную арку с венчиком.

– Вот в эти ворота мы и пойдём, братишки, – с подъёмом сказал Верещагин. – Ведь не худо, а?

Но дуга уже менялась, теряла свои очертания.

– Мне пришлось сражаться и на Карпатах, и на Кавказе, – сказал пожилой пехотинец. – Побывали в Каракумах. Везде своя красота.

– Надо только уметь её видеть и любить, – поддержал Верещагин.

– Это вы правильно, товарищ моряк, – сказал тот же пехотинец, – без любви, особенно здесь, на севере, холодновато бывает.

Начинало светать. Из темноты проступали ближние сопки. Ветер стих, в воздухе медленно закружились редкие снежинки.

– Ну, прощайте, ребята, скорее поправляйтесь, – сказал Верещагин, и моряки двинулись дальше.

– Прощайте. Бейте крепче егерей! – пожелали им раненые.

По мере приближения к переднему краю звуки выстрелов становились слышнее. Вскоре они усилились настолько, что казалось, горы дрожали от них. Горизонт от края до края был окутан сплошным дымом.

Через четыре-пять километров показалась проложенная наспех дорога, ответвлявшаяся влево от шоссе. Моряки пошли по ней.

Из-за сопки на полном галопе выскочили двое всадников. Увидев группу моряков, они остановились. Передний, под которым был серый в яблоках конь, натянув поводья, властно спросил:

– Кто такие? Куда идёте?

И хотя плащ-палатка скрывала его знаки различия, моряки поняли, что говорит с ними большой командир.

– Следуем в энскую бригаду, – доложил Верещагин.

– Документы!

Верещагин протянул полученное от коменданта назначение. Всадник ознакомился с ним.

– Идите прямо по этой дороге. Доложите в штабе, чтобы вас назначили в первый батальон.

– Есть в первый батальон!.. Простите… я не вижу ваших знаков различия.

– Вас направляет замкомандира бригады.

Нетерпеливо перебиравшие ногами кони, почувствовав прикосновение шпор, тронулись с места.

Встреча с заместителем командира бригады подняла настроение моряков. Они оживлённо заговорили.

– Кажется, очень суровый человек, – решил Ломидзе.

– Лобастый. Видать, голова!

– Как вы думаете, ребята, а почему он нас назначил в первый батальон?

– Наверно, там нехватка людей.

– А по-моему, мы понравились ему. Первый батальон всегда считается лучшим…

Итак, всё начиналось снова. Моряки, описав гигантскую дугу, возвращались опять к берегам Баренцева моря. Но странно, хотя в Заполярье, как и в Норвегии, громоздились причудливые скалы и каменные бабы, хотя и здесь, как в горах Норвегии, ветер ревмя ревел, будто сто медведей, и, швыряя в лицо колючей ледяной пылью, заставлял идти боком, моряки почувствовали тепло, которого не чувствовали на чужбине. Это было тепло родной земли, которое дано ощущать только её любящим сынам.

Впереди били орудия. Тысячеголосое горное эхо, какого не бывало ни на море, ни в степи, гремело, словно обвал: каждая гора по-своему отзывалась на выстрел.

Галим невольно остановился, прислушиваясь.

«Так вот где суждено нам сражаться», – подумал он и твёрже зашагал вперёд.

5

Заполярные сопки высятся словно застывшие волны каменного моря. Впереди четырёхсотметровой громадой вознеслась Большая Кариквайвишь, чуть левее – Малая Кариквайвишь, а там, далеко за ними, у Баренцева моря, стоит древний русский город Печенга. Правее – безымянная гора с заострённым, как игла, шпилем. И когда со стороны моря наплывали тяжёлые тучи, шпиль будто разрезал их пополам, силясь не пустить дальше.

Скупое арктическое солнце показывалось всё реже, подымаясь лишь краешком над горизонтом. Только пробегут его косые и холодные лучи по вершинам, обдав их красным светом, и вновь наступает темнота полярной ночи.

В Заполярье, скрывающее в своих недрах бесчисленные богатства, гитлеровские орды ворвались летом 1941 года. С первого же удара они рассчитывали овладеть незамерзающим круглый год Мурманским портом – северными воротами Советского Союза. Фашисты зарились на страну зелёного золота – Карело-Финскую республику – и стремились перерезать главную артерию севера –