Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Комбриг с мягкостью, показавшейся Галиму отеческой, опустил его поднятую для приветствия руку. Одним острым взглядом комбриг схватил всё: и вспышку смущения в запавших глазах юного знаменосца, потерявшего всего лишь каску в многочасовом бою, и едва заметно дрожавший подбородок, и чёрные, поверху вызолоченные за лето, слипшиеся от пота волосы.

Втайне любуясь Урмановым, комбриг приказал ему сдать знамя в штаб.

– Видал, Силантьич, куда забрались наши герои? – обратился Седых к своему ординарцу.

Только теперь Урманов почувствовал страшную усталость. Ныли натруженные мускулы, свинцовая тяжесть гнула тело к земле, а подбитые железом сапоги скользили на отполированных ветром и дождём камнях.

Урманов ни на чём не мог сосредоточиться. «Ах, Ломидзе, неужели он погиб?.. – У Галима тоскливо защемило сердце. – Да, а где же Верещагин, Шумилин?» Ведь он видел их уже где-то здесь, на горе. Они пробежали мимо него, вперёд.

– Эй, солдат, я голову нашёл. Случаем, не твоя ли?

Урманов обернулся на голос.

Стоявший у своего орудия пожилой усатый артиллерист держал, как корзиночку, на одном пальце за ремешок каску.

– Что ж, если не жалко, принимаю подарок, – устало согласился Урманов.

– Бери, пожалуйста! От чистого сердца дарю. – По утомлённому лицу артиллериста разлилась улыбка. – Видал, как ты со знаменем карабкался на эту кручу.

– Я что, – ответил Урманов, примеривая каску, – я налегке. А вот как вы сюда втащили свои семидесятишестимиллиметровые?

– Наше дело такое… – Артиллерист помолчал и добавил: – Пускай мой подарок сохранит твою голову. Будь здоров, друг.

И он обменялся с Галимом неторопливым, степенным рукопожатием.

Обоих своих друзей – и Верещагина, и Шумилина – Галим нашёл по другую сторону сопки, изрытой множеством щелей и уступов. Они углубляли окопы. Заметив Галима, Верещагин радостно крикнул:

– Прыгай сюда!

В окопе Урманов прислонился спиной к камню.

– Устал? – сочувственно спросил Шумилин. – Война, брат, самый тяжёлый труд. Как начнём наступать и погоним гитлеровцев в три шеи, ещё больше потрудиться придётся.

– Что-то Ломидзе не вижу. Он тебе не встречался? – спросил Верещагин.

– Ранило его… Я после него знамя взял, – ответил Урманов, взглянув в помрачневшее лицо Верещагина.

– Где? Вспомни-ка… Надо поискать его, – озабоченно сказал Андрей.

А в это время окровавленный Георгий Ломидзе лежал на дне ущелья. Очнувшись после падения, он долго не мог понять, где, собственно, он находится. Попробовал ползти, но нестерпимая боль не позволила сделать ни шагу. Он застонал. Передохнув, он принялся звать на помощь, как бывало мальчиком, заблудившись в родном лесу под Сухуми; потом стал насвистывать, чтобы не так было муторно на душе. Изнемогши, он притих и, лёжа затерянный между обступивших его каменных стен, следил за голубой звездой, как будто прямо над ним одиноко сиявшей в высоком сумрачном небе. Каким-то чудом он остался в живых, но кто знает, найдут ли его в этой, казалось, бездонной пропасти? Ломидзе глухо застонал. «Нет, если только Урманов и Верещагин не погибли, они никогда не бросят меня. Надо только терпеливо ждать, надо, надо вытерпеть», – внушал себе Ломидзе и снова терял сознание.

Уже совсем смеркалось. Верещагин и Урманов часто останавливались, чутко ловя в наступившей тишине малейший звук.

На склоне горы бойцы ломами и кирками рыли братскую могилу. Павшие бойцы лежали прикрытые окровавленными шинелями. Моряки подошли и молча всматривались в каждого. Урманов откидывал шинель, Верещагин фонариком освещал лицо. Ломидзе среди них не оказалось.

Самое тяжёлое для воина – смотреть на погибших товарищей. Солдаты не плачут – их слёзы выжжены пороховым дымом, – но, пока живы, им не забыть той горькой минуты.

– Друга ищете? – спросил кто-то из бойцов.

– Да, – сказал Верещагин, – хорошего друга потеряли. Моряка!

– Эти все были самые лучшие, – показал боец рукой на погибших. – Самые лучшие, незабвенные. Перед их прахом должен склонить голову весь мир.

– Святую истину сказал ты, браток, – положил ему на плечо руку Верещагин.

– А вы спрашивали у санитаров? Может, он только ранен? – сказал тот же боец.

– Нет его там.

– Моряк, говорите? Не встречался мне.

– Пойдём, – с грустью сказал Верещагин Галиму.

На потемневшем небе вспыхнуло северное сияние. Вначале было похоже, будто кто-то набросил на небо белый занавес. Постепенно занавес стал шевелиться, заструился и превратился в серебряную реку. Неожиданно лучи, сойдясь на мгновение в круг, снова разошлись. Потом стали похожи на террасы белых скал. А ещё через несколько минут по всему небосклону заметались отливающие всеми цветами радуги гигантские сполохи.

Но ни Верещагину, ни Урманову не было дела до этой неповторимой, разлитой вокруг них красоты. Они шли и шли, обшаривая каждый обрыв, останавливаясь над каждым убитым, встретившимся на их пути. Ломидзе нигде не было.

Они посидели на камнях в молчании, в нарастающей тревоге. Снова встали и пошли дальше. Под ногами Верещагина загремела о камень каска и покатилась куда-то в пропасть. И тут же до слуха моряков долетел хрипловатый, негромкий стон.

– Андрей! – Урманов схватил Верещагина за руку.

Они пододвинулись к самому краю обрыва и заглянули вниз. Густая тень от каменного утёса с острыми выступами скрывала всё.

– Я спущусь, – сказал Урманов.

– Не сорвись, – предупредил Верещагин.

Один конец толстого каната, который на всякий случай прихватили с собой, они накрепко обвязали вокруг большого валуна, другой закинули вниз.

Урманов быстро спустился на дно. Он не сделал и двух шагов, как наткнулся на лежавшего без сознания человека. Низко склонившись, Галим чиркнул спичкой. В скорченном, окровавленном бойце он не сразу узнал Георгия Ломидзе.

– Скорее, скорее, он здесь! – взволнованно крикнул Урманов ожидавшему наверху Андрею.

Вмиг слетел Верещагин по канату. Вдвоём они бережно подняли друга на руки и в обход понесли на пункт первой помощи.

7

Красноватый луч солнца, словно прощаясь, последний раз коснулся далёких вершин сопок и скрылся надолго. Всё окуталось сумеречной белой мглой, в которую осмеливалось врываться лишь полыхающее по небу северное сияние.

Пурга бушевала почти десять суток; казалось, ей не будет конца. В двух шагах нельзя было различить человека. Ураганной силы ветер сшибал с ног людей, и они мгновенно исчезали в ревущем вихре снега. От землянок до передовых позиций пришлось протянуть канаты: лишь держась за них, бойцы могли пробираться на смену своим замерзавшим товарищам.

Траншеи, окопы, дзоты, артиллерийские и миномётные позиции – всё было завалено снегом. Иногда какая-нибудь землянка несколько часов не подавала признаков жизни. Тогда шли на выручку соседи – и откапывали землянку из-под толстых снежных пластов, находя её по чёрной трубе. А в самих землянках, выбитых в склонах сопок и обшитых изнутри чахлыми ветками