Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

У первой землянки он остановился. Отсюда он уже различал часового, стоящего у второй землянки. Укутанный не то одеялом, не то тёплой шалью, часовой стоял спиной к нему и, обняв винтовку с широким штыком, топтался на одном месте. Вероятно, он считал сорокаметровую скалу надёжной защитой и смотрел только в ту сторону, откуда могло прийти начальство.

Урманов, сжав рукоятку кинжала, подкрался к нему на расстояние трёх шагов. Часовой всё так же переминался с ноги на ногу. Тогда Галим сделал последние три шага и, одной рукой зажав гитлеровцу рот, другой всадил ему кинжал в шею. Гитлеровец беззвучно осел, выпавшая из его рук винтовка скользнула в рыхлый снег.

Подбежали Сидоров и Верещагин. Верещагин помог Урманову оттащить труп в сторону и забросать его снегом. Винтовку, сняв затвор, бросили туда же. Затем Сидоров с Верещагиным, освещая себе путь электрическим фонариком, вошли в землянку. Бесшумно прошли они коридор, переднюю. Следующая дверь была заперта изнутри. Сидоров дёрнул, но дверь не поддавалась. Поднатужившись, нажал плечом на неё Верещагин – крючок с треском сорвался. В углу на походной кровати спал, судя по кителю, висевшему на гвоздике, полковник. Он был, видимо, пьян, даже от шума не проснулся. Сидоров подошёл к нему вплотную, вытащил из-под подушки пистолет. Потом резко толкнул спящего.

– Вставай, приехали! – загремел Верещагин.

Полковник поднял голову и, увидев людей в белых маскхалатах и направленные на него автоматы, мгновенно закрыл голову одеялом и принялся шарить рукой под подушкой. Тогда Сидоров сдёрнул одеяло и сказал по-немецки:

– Одевайтесь, полковник. Да побыстрее! – И бросил ему брюки и китель, предварительно ощупав карманы и взяв оттуда все бумаги.

– Кто вы… белые привидения?.. – шептал гитлеровец, натягивая дрожащими руками брюки.

– Советские разведчики. Предупреждаю, не шумите.

Немец оделся.

– Где карты? – опять по-немецки спросил Сидоров.

Гитлеровец показал на ящик стола и испуганно покосился на огромного Верещагина, дуло автомата которого смотрело ему прямо между глаз.

Забрав карты и штабные документы, испортив радиоаппарат и заткнув рот пленному, разведчики вышли наружу.

– Пока всё спокойно, – встретил их Урманов.

Метель почти утихла, хотя небо было ещё в тучах.

«Эх, некстати же прекратилась пурга», – огорчённо подумал Сидоров и заторопил ребят.

Первым шёл Сидоров. За ним немец и Верещагин. «А что, если он решится прыгнуть?» – прикидывал уже на лестнице Андрей. Но немецкий полковник, ошеломлённый и подавленный, поднимался покорно, даже не оборачиваясь.

Когда разведчики вместе с гитлеровцем взобрались наверх, они вздохнули облегчённо. Теперь всё решала быстрота. Надо успеть проскочить передний край, пока не опомнились враги. Но оказалось, что полковник плохо ходит на лыжах. Это сильно осложняло продвижение. К тому же прекратилась метель, и пленный – весь в чёрном – издалека выделялся на белом фоне.

Сидоров, досадуя, ругал себя, как это он не учёл такой существенной детали – забыл приказать, чтобы прихватили запасной маскхалат. Эта «мелочь» может теперь сорвать им всю операцию, мало того, стоить жизни разведчикам… Лыжи взяли, а халата нет!

Он уже хотел было снять с себя комбинезон, но в это время Шумилин, тоже заметив допущенную оплошность, накинул на немца свой халат.

– Может, в обход? – предложил Верещагин.

– Нет, нас догонят по лыжне. Попытаемся прямо. Шумилину идти в отдалении!

Верещагин передал немцу свои палки. Спускаясь под гору, немец раза три упал. Верещагину с Урмановым приходилось вытаскивать его из снежных сугробов. Когда они дошли до самого узкого места в лощине, почти одновременно с двух сопок по ним открыли огонь из пулемётов. Пули зароились над головами разведчиков.

«Обнаружили, ироды», – подумал Сидоров и приказал идти ещё быстрее. Вдруг на полном ходу упал Шумилин. Галим, шедший за ним, нагнулся:

– Виктор, что с тобой?

Шумилин тихо застонал.

– Ранило? Куда?

– В ногу.

Урманов опустился на колени, чтобы перевязать товарищу рану. Над их головами пролетали трассирующие пули. Шумилин ругался, досадовал на задержку.

– Не волнуйся, – сказал Урманов. – Я потащу тебя. Приваливайся мне на спину.

На помощь разведчикам пришла артиллерия – она заставила замолчать вражеские дзоты.

Взвалив на спину Шумилина, Урманов спешил догнать товарищей. Но они были уже далеко.

– Тяжело тебе, Галим? – спрашивал Шумилин.

– Не беда, только горло не очень зажимай руками.

Небо совсем прояснилось, проступили звёзды, крупные, голубые, холодные. Урманов побежал быстрее, но лыжи уже не скользили, как прежде. Ему стало жарко, как в бане. Шумилин же, наоборот, начал мёрзнуть.

– Смотри, нас отрезают, – затормошил товарища за рукав Шумилин.

Человек пятнадцать вражеских лыжников в белых халатах спускались наперерез им с горы. Урманов осторожно опустил Шумилина на снег, залёг сам и вскинул автомат, но огонь пока не открывал – гитлеровцы были ещё далеко. В это время вокруг группы Сидорова начали рваться мины.

– Давай ползком… – сказал Урманов. – Ближе к своим.

От холода и потери крови Шумилин обессилел. Урманов снова взвалил товарища на спину и пополз, на ходу хватая ртом снег.

С нашего переднего края дали отсечный пулемётный огонь – не иначе как заметили немецких лыжников. Артиллерия пристрелялась по вражеской огневой точке.

Шумилин вдруг затих, руки его обмякли.

– Виктор!.. Слышишь, а, Виктор? – кричал Урманов. – Сейчас придёт помощь. Сидоров прорвался!

Но Шумилин не отзывался. Урманов упорно полз.

Он не мог видеть, что немецкие лыжники, прижатые нашим пулемётным огнём, вынуждены были залечь и по одному стали отползать обратно. Не мог он видеть и того, что на помощь им торопилась группа бойцов во главе с Сидоровым. Он всё полз и полз, слыша только прерывистое дыхание друга на своей спине.

Человеку, привыкшему с утра до вечера видеть солнце и чувствовать его благодатное тепло и ободряющий свет, нелегко жить в вечных сумерках. С тех пор как над бесчисленными сопками плотно легла полярная ночь, мгла заполнила всё пространство.

Чтобы коротать бесконечные сумерки, в свободное от постов и дежурств время бойцы под завывание вьюги вспоминали кто свой колхоз, кто свой завод или город.

И каждый рассказывал так, будто нет краше и благодатнее жизни, чем в его краю. «У нас ткни палку – и то дерево вырастёт», – говорил украинец о своей родной земле и с отрадой вспоминал, какое там солнце, какое небо, какой богатый урожай выращивали они в колхозе.

Как-то у разведчиков возник спор: а что, если достать петуха, – не собьётся он, когда ему кукарекать? Прошла неделя, они таки добыли петуха, и в положенное время он кукарекал так же голосисто, как это делал его собрат где-нибудь в Татарии