Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

был с ними очень внимателен. Правда, беседу прерывали частые телефонные звонки. Порой он брал сразу две трубки. Но и во время этих пауз глаза не отрываясь смотрели на притихших девушек с таким выражением, будто он и сочувствовал желанию девушек, и в то же время сожалел, что не может помочь им.

Как только прекращались телефонные звонки, секретарь возобновлял прерванный разговор, стараясь убедить их, что страна не только воюет, но и продолжает строительство коммунизма; что хотя наше положение на фронтах ещё и трудновато, но победа, безусловно, будет за нами. И тогда нужны будут специалисты во всех областях науки и искусства. Он хорошо понимает благородный порыв девушек, но было бы неправильно жить только сегодняшним днём, надо заглядывать и в будущее. И он советовал девушкам продолжать учёбу. А заявления пусть пока останутся у него. В случае чего, он будет иметь их в виду.

Девушки вышли из обкома приунывшие.

Ляля переводила полные вопрошающего недоумения глаза то на Муниру, то на Хаджар. Вот и опять они уходят ни с чем! Нет, она недовольна собой. И ими тоже. Правда, у них иное положение: одна учится на доктора, другая – на химика. А балетная школа… нет, она сейчас совершенно ни к чему. Это не значит, что она отказывается от искусства, но в данную минуту её душа не здесь… И она уйдёт на фронт во что бы то ни стало. Решила ехать, – значит, надо ехать, и как можно скорее.

– Нет! Как бы меня ни уговаривали, я не могу изображать лебедя или бабочку, когда люди проливают кровь. Как я завидую Ильясу! Я встретила его позавчера, он шёл в военкомат с повесткой.

– Что же поделаешь! – попробовала успокоить её Мунира. – Секретарю обкома виднее, кого послать в первую очередь.

– Не утешай, пожалуйста, – нетерпеливо оборвала её Ляля. – От этого мне легче не станет.

Хаджар не вступала в разговор. Она была грустна. Сегодняшний день принёс ей одни огорчения. Сейчас – отказ, полученный в обкоме, а утром, спозаранку, за ней приходил отец. Начал с уговоров, а потом стал требовать, чтобы Хаджар вернулась домой. Хаджар наотрез отказалась, но с её мягким характером это стоило ей огромных душевных сил. Она не могла без боли и дрожи вспомнить шипение отца, вполголоса – чтобы не услышала Валентина Андреевна – сыпавшего на её голову проклятия.

Девушки шагали по тротуарам Кремля. Шуршали под ногами опавшие листья. Тенистые летом, деревья были сейчас почти голыми.

Кремлёвские часы пробили четыре. В ночной тишине и ранними утрами мелодичный бой их был слышен далеко, но днём он тонул в уличном шуме.

Казанский Кремль! Окружённый белокаменной стрельчатой стеной, в которой чернеют узкие бойницы, с многочисленными остроконечными сторожевыми башнями, как хорошо стоит он – на высокой горе, на крутом берегу Казанки. В очень ясные дни, когда его видно за двадцать-тридцать километров, девушки ходили любоваться с башни Сююмбеки своим родным городом, вольготно расположившимся в огромной котловине. На фоне светлого неба чётко вырисовываются контуры заводских труб, там, дальше, с величавой степенностью проплывают волжские пароходы, а за Волгой в сизом тумане тонут Услонские горы. Перед самым Кремлём, на просторном болотистом лугу, весной щедро заливаемом разгулявшейся Волгой, стоит похожий на усечённую пирамиду памятник русским воинам, павшим при взятии Казани и присоединении её к России. А дальше – дамбы, асфальтированные дороги, ведущие в новую Казань…

Но сейчас, занятые своими мыслями, подруги даже не вспомнили о башне Сююмбеки.

Через главные ворота девушки вышли к массивному зданию Государственного музея, которое казанцы издавна называют «бегемотом».

Несмотря на недавно прошедший дождь, воздух был душен. По улице Чернышевского в сторону Кремля шла с походной песней колонна красноармейцев. Все в новеньких гимнастёрках и пилотках, на которых особенно ярко пламенели красные звёздочки. Прохожие поглядывали на молодых защитников родины с гордой улыбкой, три подруги, и особенно Ляля, – с нескрываемой завистью.

Когда колонна уже прошла, с противоположной стороны улицы девушек окликнула Надя Егорова:

– Ляля! Хаджар! Мария! – почему-то на русский лад назвала она на этот раз Муниру.

Надя перебежала улицу. Она была в голубой блузке и тапочках. На голове – всё та же, с длинным козырьком, спортивная фуражка. Лицо усталое, над правой бровью следы грязных пальцев.

– Девушки, откуда это вы все вместе?

Узнав, что они были в обкоме, она скороговоркой продолжала:

– И я ходила. И мои бывшие школьные подруги тоже. Из наших только троих взяли: Ирину Цветкову, Зою Бондареву и Машу Зореву. Остальным – отказ.

Ляля спросила, где она была, что так перемазалась. Надя сказала, что идёт с завода с ночной смены.

– С завода? – воскликнула Ляля.

– Да. Мой отец ведь работал токарем на «Серпе и молоте». Четвёртого июля мы проводили его на фронт. Ну а пятого я встала к его станку. Брат тоже в армии.

А вчера проводила и Ильяса.

Побледневшие от бессонной ночи губы Нади дрогнули. Желая скрыть своё волнение, она провела рукой по лбу и ещё больше размазала грязь. Хаджар вынула свой носовой платок и заботливо вытерла подруге лоб.

Надя и не заметила, когда её дружба с Ильясом перешла в любовь. Подругам она всегда говорила, что с Акбулатовым у них только дружба – и ничего больше. Она и в самом деле так думала. Ведь он был старше её на целых десять лет. Ильяс частенько наведывался к её брату Николаю, с которым они вместе работали на заводе и вместе думали над конструкцией самоходного комбайна. А иногда шёл к Ильясу, прихватив сестру, Николай, и они втроём отправлялись за Волгу, на Маркиз – загорать на песчаном пляже. С Ильясом никогда не было скучно. Он умел и сам посмеяться и людей расшевелить. Последнее время Николая часто не бывало дома. Тогда они стали ходить вдвоём и совсем не замечали, как проходило время. Вечером Первого мая – это было так недавно – они долго гуляли вдвоём и присели отдохнуть на скамейку. Надя очень устала. Голова её упала на плечо Ильяса, веки смежились. Сквозь дрёму девушка почувствовала на своих волосах лёгкий поцелуй. Она вскочила и, пряча глаза, заторопилась домой.

А вчера, провожая Ильяса, она уже сама поцеловала его и не стеснялась слёз.

– А фронт? – спросила Мунира.

– Сейчас, пожалуй, я всего нужнее за станком. Не хватает рабочих рук…

– Нет, мы хотим идти на фронт, – упрямо сказала Ляля. – Я, по крайней мере, ни о чём другом не думаю.

Надя пожелала девушкам удачи, и Мунира с подругами повернули на Пионерскую.

– Может, и мне,