Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Ляля решительно возразила ей.

– Фу, какая ты, Хаджар! – сказала она, сверкнув чёрными глазами. – Что за характер! Раз поставила перед собой цель – добивайся её.

– В труде можно проявить такую же доблесть, как и в бою, – заступилась Мунира за Хаджар.

– Всё это правильно, девочки, – перебила Ляля. – Но мы-то ведь уже выбрали себе дорогу. Разве она плоха, чтобы её менять, искать другую, колебаться?

На углу улицы Баумана внимание их привлёк громкий, призывный голос диктора.

«Советские женщины! – неслось из репродуктора. – Поднимайтесь на священную войну против гитлеризма, за свободу народов, за счастье своих детей!»

Они остановились. Ляля крепко сжала руки подруг.

– Вот! – сказала она почему-то шёпотом. – Слышите? К нам обращаются. А мы спокойненько разгуливаем по улицам Казани и всё ещё решаем – фронт или завод. Терпения больше нет!

– Тише, Ляля! Послушаем! – прервала её Хаджар.

– Слушай, а я не могу больше… Стыдно мне. Я хочу дела, дела. Для чего у меня комсомольский билет в кармане?

И Ляля торопливо зашагала вперёд, будто уже имела назначение на фронт.

«…На полях сражений Советского Союза решается будущее всего человечества».

Из последних слов диктора Мунира и Хаджар поняли, что передавали обращение ко всем женщинам мира, принятое на митинге советских женщин в Москве.

Глубоко взволнованные, они молча шли вдоль Булака. Вода в нём почти высохла. На дне по колено в грязи копошились ребятишки.

По каменному мосту они пересекли Булак и вышли на просторную улицу Кирова.

Девушки молчали. Но Хаджар была не в силах скрыть нервную дрожь, охватившую её. В глазах Хаджар стояли слёзы.

– Ляля права, – проговорила она наконец тихо, как бы себе самой.

А через несколько дней собрались на митинг и женщины Казани.

– Ты выступишь? – спросила Надя Егорова, когда Мунира, увидев подругу, подсела к ней.

– Нет. А ты?

– Я выступлю… Я… не могу не выступить… Мы получили извещение… о смерти отца…

– Наденька!.. Может быть, это ошибка?..

– Я так хотела бы… чтобы это было ошибкой. Но…

Митинг начался. Когда Надя пошла к трибуне, Мунира сидела как наэлектризованная.

– Мне тяжело говорить, – с трудом выдавила из себя Надя, задыхаясь от волнения и горя, – только на днях мы получили извещение о гибели отца… Можете понять, что переживает сейчас наша семья… и как осиротел наш дом. Страшно возвращаться с работы, товарищи! – Надя замолчала, глотая слёзы. Потом подняла голову и, ещё больше задыхаясь, сказала: – Сейчас я работаю на станке моего погибшего отца. Работаю с утроенной энергией… за отца… за себя, за тех, кто сейчас отстаивает нашу честь, нашу жизнь и свободу, наш прерванный мирный труд. И я думаю, каждый из нас работает теперь так, и только так!

Когда Надя вернулась на своё место и села рядом с Мунирой, она крепко стиснула руки, будто поставила плотину, преграждая путь тем чувствам, что клокотали внутри. Мунира молча, с осторожной нежностью подсунула под локоть Нади левую ладонь и так застыла. Сердце её было переполнено горячим сочувствием горю подруги.

Слово предоставили учительнице Эндже-апа Тазиевой. Мунира не видела её со дня окончания школы и была рада встретить её здесь. Эндже-апа была всё такая же, только во взгляде появилось что-то новое, чего раньше не было. «Строгая сосредоточенность», – определила Мунира. Начала она говорить не спеша, как бы с трудом подбирая слово к слову. Но внутреннее напряжение делало её слова пламенными.

– Велика наша любовь к родине. Но сердце советского человека большое. – В голосе Эндже-апа зазвучало предостережение. – Оно сумеет вместить в себе наряду с безграничной любовью и чувство великой ненависти. Да! Мы ненавидим фашизм, ненавидим всех, кто слёзы и кровь народные превращают в золотые слитки. Пусть знают фашисты: народные слёзы и кровь и в земле не высыхают. Наступит день – и эти убийцы будут держать ответ перед человечеством за все свои преступления…

В глубокой тишине, напоминавшей предгрозье, сотни людей слушали гневные слова учительницы. Она говорила о том, что фашисты предают огню ценнейшие памятники культуры.

– …Они сожгли древний наш город Новгород, разрушили его чудесные храмы, простоявшие семьсот лет… Мы, учителя, – закончила своё выступление Эндже-апа, – люди мирной профессии. Но в дни Великой Отечественной войны мирных профессий не может быть. Мы готовы отдать все свои силы для фронта, для Красной Армии, для победы!

Потрясённая, Мунира побежала прямо в институт. Нет, Ляля права, дальше ждать нельзя, надо действовать и действовать. Комсомольцы должны быть напористее. Ведь вызвали же вчера в райком нескольких студенток из их института и спросили, не желают ли они поехать на фронт. Значит, люди там нужны. Да, Мунира торопилась поговорить с директором и нисколько не сомневалась, что получит разрешение.

Но директор был болен, и Мунире предложили пройти к его заместителю – Степану Гавриловичу Карпову. Мунира даже обрадовалась такому случаю. Степан Гаврилович, известный в Казани хирург, участник гражданской войны и финской кампании, вёл в институте кафедру хирургии. Мунира знала, что, несмотря на свой преклонный возраст, он тоже стремился на фронт. Такой человек, хотя он и известен своей вспыльчивостью, уж конечно поймёт Муниру.

– Я вас слушаю, – сказал профессор, когда Мунира вошла к нему в кабинет. Седина уже тронула его волосы и небольшую острую бородку. Суровая насупленность бровей смягчалась доброжелательным взглядом внимательных глаз.

Мунира в нескольких словах изложила свою просьбу и, затаив дыхание, ждала от Степана Гавриловича ответа. Он помолчал, вздохнул, старательно вытер платком усы и произнёс:

– Лично у меня нет никаких возражений против ваших желаний, товарищ Ильдарская. Стремление пойти на фронт, чтобы лично участвовать в защите родины, – прекрасное стремление. Однако…

Мунира, сильно покраснев, прервала его:

– Простите меня, Степан Гаврилович. Я выросла в семье военных людей, даже родилась на войне. Сейчас, в такие тяжёлые дни, я не могу отсиживаться в тылу…

Степан Гаврилович, кивая головой, поглаживал рукой с выступающими синими венами толстый том в сафьяновом переплёте. Чувствуя, что через несколько минут она полностью должна будет подчиниться воле этого человека, Мунира высказала свой последний аргумент:

– Имейте в виду, если не отпустите добром, я напишу отцу, и он вытребует меня через Военный совет.

Услышав эти слова, Степан Гаврилович, кажется, несколько огорчился. Возможно, он и не огорчился вовсе и выражение укора в его глазах только почудилось девушке. Как бы там ни было, но Мунире показалось, что она рассердила старого хирурга. А когда Степан Гаврилович стал неслышно прохаживаться по устланному ковром кабинету, сердце девушки упало. «Сейчас хорошенько отчитает», – подумала она. Но Степан Гаврилович всё шагал и шагал, заложив