Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

С минуту Ляля и Хафиз молчали. Глядя друг другу в глаза, они, казалось, хотели прочесть в них самые сокровенные, ещё не высказанные чувства.

При лунном свете лицо Ляли выглядело матово-бледным, измученным. Хафизу стало жаль её.

– Ты устала, Ляля, – тихо сказал он.

– Нет, нет, не уходи! – встрепенулась девушка.

Шум автомашин то усиливался, то утихал. Но они почти не слышали этого всепоглощающего шума. Ночь была только для них. Сколько лет они дружили в школе, чуть не каждый день встречались и позже, ходили в театр, кино, бродили по лесам и паркам, но никогда не были так близки и дороги друг другу, как сегодня.

– Ляля, – произнёс Хафиз приглушённым от внутреннего напряжения голосом, – я давно хотел тебе сказать…

Голос его прервался. Но, посмотрев в большие чёрные глаза Ляли, мерцавшие несвойственным им выражением горячей беззаветности, он набрался смелости и прошептал:

– Ляля, я люблю тебя…

В эту осеннюю ночь в душе Ляли словно взошло солнце.

– Я тоже… – едва слышно шепнула девушка.

3

После отъезда Хафиза Ляля несколько дней была в странном состоянии. Грусть и улыбка сменялись на её лице, будто свет и тени на лугу в ветреный, с облачками, но яркий весенний день. Посмотришь – грустна и печальна, и вдруг радостная, мечтательная улыбка освещает лицо. И тогда походка её делается лёгкой и стремительной, а танцевала она так, что думалось, весит она не больше пёрышка. Сдержанный на похвалы старик балетмейстер сказал Ляле в одну из таких минут:

– Из тебя выйдет замечательная балерина, Лялечка. Большой у тебя талант. Развивай его и, ради бога, брось даже думать о фронте. Там ведь недолго и ноги промочить. А такие ноги простудить просто преступление. Ноги свои ты должна беречь.

Эти слова влюблённого в свою профессию учителя, танцевавшего в своё время на сценах Москвы и Ленинграда, несказанно обрадовали Лялю.

– Вы это серьёзно, Мефодий Сергеевич? – допытывалась она, и её заблестевшие глаза, казалось, хотели заглянуть ему в самую душу.

– Совершенно серьёзно, Лялечка!

Она побежала было поделиться своей радостью с другими, но вдруг оживлённое лицо её затуманилось. Она отошла к окну и молча уставилась на безлюдную, жёлтую от листопада улицу.

Что послужило причиной таких резких смен настроения, Ляля могла доверить только Хаджар.

– Моя Хаджар, – говорила девушка, обнимая подругу, – как хорошо, оказывается, жить, когда знаешь, что ты дорога такому человеку, как Хафиз. Словно совершенно в другом мире живёшь.

Они шли под руку. В этот вечер было по-летнему тепло. Над городом плыли большие белые облака и медленно меняли на ходу свои очертания. Облака были похожи на горы взбитой ваты. Подсвеченные же розовыми лучами заходящего солнца, они становились прозрачно-воздушными. Ляля любовалась ими и, сама того не замечая, всё крепче сжимала локоть Хаджар. Хаджар передалась горячая взволнованность подруги. И оттого, что Ляле было хорошо, Хаджар тоже было хорошо. Её охватила необъяснимая уверенность, что и её ожидает впереди это прекрасное чувство разделённой любви. Взмахнув своими длинными ресницами, она украдкой бросила взгляд на вдохновенное лицо подруги. Таким прекрасным она видела его только однажды, на памятной генеральной репетиции, когда Ляля перевоплотилась в юного героя. Но тогда это была только игра. А сейчас перед Хаджар была сама жизнь.

А через неделю Ляля совершенно неожиданно уехала в армию.

Из военного лагеря пришло от неё всего два письма. В первом она, на удивление всем своим казанским знакомым, сообщала, что учится на снайпера. Письмо было большое, бодрое, пересыпано шутками. Читая его, Хаджар и Мунира смеялись без умолку. Второе было короткое, написано наспех.

«Мунира и Хаджар! Милые мои! Обеим пишу одно письмо, нет времени. Выходим в очень долгий путь. Проездом будем в Казани, но там, наверно, не остановимся. Поэтому заранее прощаюсь. Будьте здоровы, мои дорогие! Одна просьба: заходите к дэу-ани. Утешайте её. Пусть за меня не беспокоится, я не пропаду.

От Хафиза получаю письма через каждые три дня. До сих пор мы думали, что у нас только один поэт – Наиль, и не подозревали о другом. Хафиз пишет мне письма наполовину стихами.

Прощайте, подруги мои! Не надо бы болтать о таких вещах. Написала потому, что люблю вас обеих. Счастлива, что еду наконец защищать счастье и свободу нашей родины. До свидания. Увидимся в день победы.

P. S.: Мунира! Передай привет от меня Галиму. Кто знает, может, и встретимся. А ты, Хаджар, пиши привет Наилю от джиль-кызы. Когда-то, – мне кажется, что давным-давно, – это он дал мне такое прозвище. Я не забываю его, только теперь я скорее не джиль-кызы, а, пожалуй, давыл-кызы[18].

Ваша Ляля,

1942 год, январь».

В письмо была вложена фотокарточка. Если бы не Лялина улыбка, трудно было бы подругам узнать прежнюю «джиль-кызы» в этой худенькой девушке с коротко остриженными волосами, в грубых сапогах и гимнастёрке не по плечу, смешно топорщившейся из-под ремня. Что сталось бы с Мефодием Сергеевичем, если бы он увидел Лялю в таком виде?!

– Кто поверит, что эта девушка училась в балетной школе! – воскликнула Мунира.

– Ну, это мы видели своими глазами, – возразила Хаджар. – А вот как поверить, что Ляля стала снайпером? Говорят, снайпер должен быть исключительно терпеливым и хладнокровным. А ведь в Ляле ничего этого не было. Я очень боюсь за неё. Не поддалась ли она только порыву?

Из старых друзей в Казани осталось только четверо: Мунира, Таня, Хаджар и Надя. Наконец – это было уже глубокой зимой – вызвали и Хаджар, только не в районный комитет комсомола, а прямо в отдел обкома партии. Кроме неё, из химико-технологического института были вызваны ещё несколько студенток.

В обком партии они пришли задолго до назначенного времени, но их быстро приняли. За длинным столом сидело несколько человек в военной и гражданской форме.

К своему большому удивлению, Хаджар увидела там своего бывшего учителя Петра Ильича Белозёрова, которого она не сразу узнала. Одетый в военную форму, он сидел спиной к свету. Зато она сразу узнала секретаря областного комитета комсомола. Он не сводил с неё покрасневших от бессонницы глаз, словно хотел сказать: «Ну вот, и о вас вспомнили».

Хаджар спросили:

– Комсомолка? На каком курсе учитесь? Военное дело хорошо знаете?

Хаджар не помнила, что она отвечала, – она страшно волновалась. А когда ей предложили службу в частях действующей армии, перед её глазами вдруг встали её раненые. Она уже привыкла к ним. Каждый день они ждали её. Если