Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

кулаком по подушке, – которые сами не верят в настоящую, большую любовь и у других стараются загрязнить это чувство. Разве можно в вашей с Галимом любви хоть на минуту сомневаться?

От этих слов Мунире стало больно и стыдно за себя…

4

Но скоро Мунира простилась и с Таней Владимировой.

Таня прибежала к ней рано-рано утром – Мунира ещё спала. Щёки у Тани раскраснелись, глаза блестели.

– Что это с тобой?

– Бежала… Послушай, как сердце бьётся.

Таня присела на край кровати и, поправляя растрепавшиеся волосы Муниры, что-то уж очень внимательно заглянула в карие глаза подруги.

– Мунира, ведь не смогла бы ты долго сердиться на меня, правда? – внезапно спросила она.

Мунира села на кровать и, не понимая, к чему клонит подруга, пробормотала, ещё сонная:

– Танечка, что за странный вопрос?

По радио передавали сводку. Фашистско-немецкое командование, не считаясь с огромными потерями людьми и вооружением, бросает в бой всё новые и новые части.

Девушки молча выслушали диктора, потом разом вздохнули.

– Всё идут ведь. Сколько это будет продолжаться? – сказала Таня и задумалась. Она смотрела на подругу, а мысли её были далеко-далеко.

Мунира стала прибирать постель.

– Мунира, – нерешительно начала Таня, – я ведь пришла проститься с тобой. Я уезжаю.

– Куда? – не поняла всей серьёзности сказанного Мунира.

– Пока в Ульяновскую область… Там формируется новая часть.

Только сейчас дошло до Муниры, о чём идёт речь. Она бросила полотенце, которое взяла было, чтобы идти умываться, и быстро повернулась к Тане. Лицо её то краснело, то бледнело.

– Почему же ты раньше не сказала об этом? Как тебе не стыдно уезжать одной? – с жаром накинулась на подругу Мунира.

– Получилось неожиданно… – оправдывалась Таня. – Меня вызвали и спросили, хочу ли я идти добровольцем. Я сказала – да!

– Так что же ты там обо мне-то слово не замолвила? – почти с отчаянием выкрикнула Мунира.

– Я говорила…

– Ну?

– Им нужны…

– Что «им нужны»?.. – не унималась Мунира. – Нет! Это не по-дружески, это нечестно.

Глаза Муниры были полны слёз. Чтобы не сказать более резких слов, она прикусила губу и отошла к окну.

– Я знала, что ты будешь огорчена, – сказала Таня с волнением. – Прости меня, но я сделала всё, что могла. Я не виновата, если ничего не вышло.

Она обняла Муниру и тихо, ласково сказала:

– До свидания, Мунира! Мне пора!

При этих словах обида Муниры улетучилась, как дым. Она обвила руками шею Тани.

– Всё-таки, Танюшка, ты, сколько это возможно на войне, береги себя. Слышишь? – прошептала она.

Так они расстались. С тех пор Таня пропала, как в воду канула. Не было вестей ни от отца, ни от Галима. Хафиз, Наиль, Ляля и Хаджар разъехались в разные стороны. Ляля, по намёкам, где-то около Волхова, Хафиз – в Куйбышеве, Наиль – около Смоленска, Хаджар – на Украине.

«Милые мои! Дорогие! Вы уже в огне, защищаете родину, а я всё ещё в тылу. Слушаю лекции в тёплых и светлых аудиториях, изучаю латинский язык, вскрываю трупы в анатомичке», – терзалась Мунира. Её мучило сознание собственного «бездействия», казалось, она совершает преступление перед народом, перед страной. Она стала как-то особенно чувствительной, плохо спала по ночам. Мать бранила её:

– Нельзя распускаться в такое трудное время. Стисни зубы, терпи и учись. Что бы сказал отец?

После отъезда Галима Кашиф зачастил к Ильдарским. Мунира была с ним суха, часами предоставляла его самому себе. Но Кашифа это мало смущало.

К тому времени, когда разъехались последние школьные друзья Муниры, Кашиф тоже надел шинель, но остался в городе. Он служил в хозяйственной части одного из госпиталей Казани и не уставал твердить Мунире, что должность «канцелярской крысы» ему не по вкусу, что он «изводит» начальство рапортами, и хоть ничего не говорил прямо, но можно было думать, что речь в них идёт о фронте.

Мунира, которая сама постоянно мучилась тем, что отсиживается, как она выражалась, в тылу, не могла не поверить в его искренность. В её пылком и честном сердце живо возникала картина внутреннего перерождения, совершившегося в эти тяжёлые для родины месяцы. Мунире даже совестно стало, что до сих пор она видела в Кашифе одни недостатки, и несколько раз позволила Кашифу проводить её до дому, когда они случайно, как думала девушка, встречались неподалёку от института. В одну из таких встреч Кашиф и сказал о Галиме те слова, которые так возмутили Таню, а Муниру окончательно оттолкнули от него.

Но вот однажды, в перерыве между двумя лекциями, к Мунире подбежала её однокурсница Верочка:

– Мунира, тебя просит спуститься вниз какой-то военный… Такой подтянутый, культурный…

«Неужели Галим?» – мелькнуло у Муниры, и она вспыхнула так, что глазам стало больно.

– …назвался Кашифом.

Мунира даже задохнулась от возмущения:

– Как он смеет!.. Сделай мне одолжение, поди и скажи ему, что я не хочу его видеть. Иди, иди, Верочка. – Но, заметив растерянность в глазах подруги, нетерпеливо добавила: – Если не можешь передать в точности мои слова, найди более «культурные».

Вера, пожав плечами, ушла, но скоро вернулась.

– Не уходит. Говорит, уезжает на фронт, и просит, чтобы ты вышла хотя бы на минутку.

– На фронт?

– Да, так он сказал.

Мунира, борясь с собой, шагнула к двери и остановилась.

– Нет… всё равно, не могу…

– Нехорошо, Мунира. Человеку, может быть, придётся отдать жизнь за родину, – сказала Вера.

И Мунира сдалась.

Увидев спускавшуюся к нему девушку, Кашиф вскочил и с нарочитой почтительностью по-военному приветствовал её. Приблизившись, он взял её руку, чтобы поднести к губам. Мунира отдёрнула руку.

– Уезжаешь? На фронт?

– Да, пришёл проститься… а ты даже не хочешь выйти ко мне.

– Ты знаешь почему.

– Прости.

– Очень дёшево даётся тебе это слово.

Действительно, Кашифу ничего не стоило извиниться, признать за собой вину, а скрытно продолжать то, в чём он только что каялся.

Кашиф добился желаемого – ему разрешено было зайти вечером к Мунире. Кто знает, плакался он, может, суждено не вернуться. Неужели он так провинился, что недостоин, чтобы с ним хоть часок посидели за чашкой чая?

И Мунира снова смягчилась. «Может, я просто не умею понимать людей, видеть их настоящее лицо. А вдруг я ошибаюсь в этом человеке?»

Кашиф заявился увешанный свёртками.

Мунира скрепя сердце слушала его вздорные россказни и ни к чему не притрагивалась.

А к концу вечера Кашиф проболтался, что никуда пока ещё не уезжает, он просто не может жить без неё… хотел провести с нею вечер.

– Как же ты посмел сказать, что уезжаешь на фронт? – тихо, но вся дрожа,