Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

взмахе его скальпеля, в каждом движении сквозило уверенное спокойствие и расчётливая сила. Работал он стремительно. Ассистент и хирургическая сестра едва успевали ловить его взгляд, слово, чтобы подать то, что ему требуется.

– Шприц!.. Кетгут!.. Крючок!.. Ножницы!.. – изредка ронял он.

Мунира увидела, что, не зная приёмов работы Степана Гавриловича, она на первый раз могла бы растеряться и не успеть за таким молниеносным, мысленно определила она, темпом, чем поставила бы себя в очень неудобное положение. Теперь она в душе уже благодарила Степана Гавриловича за то, что сгоряча показалось ей чуть ли не умышленным оскорблением.

Закончив операцию, Степан Гаврилович посмотрел на Муниру, снова растерявшуюся под его взглядом, и, слегка улыбнувшись, сказал:

– Это тоже работа. Она называется дисциплина хирурга. Вам это особенно полезно. Ведь вы прошли курс галопом.

В этот день Мунира так и не ассистировала. Она давала наркоз, сделала переливание крови, несколько перевязок. Не пришлось ей ассистировать и на следующий день. Степан Гаврилович объявил ей:

– Сегодня оперируете вы, а я буду ассистентом.

– Хорошо, – ответила Мунира, слегка побледнев, и начала давать сестре нужные указания.

Больной уже лежал на столе. Мунира приступила к операции. Острый глаз старого хирурга примечал и неуверенные от неопытности движения, и замедленный темп работы, зато ему понравились пальцы молодого врача – одновременно чуткие и решительные. Мунира нет-нет да и поднимала голову, и, если ловила одобрительный, сочувственный взгляд хирурга, сердце её билось ровно и уверенно. Если же на лице его отражалось сдержанное сопротивление, у неё начинали холодеть пальцы и она мучительно искала правильное решение.

Операция прошла благополучно.

Степан Гаврилович сделал ей ряд мелких замечаний, а потом спросил:

– Вы играете на каком-нибудь музыкальном инструменте?

– Немного… на рояле, – сказала Мунира, краснея.

– Это хорошо, – одобрил Степан Гаврилович. – Пальцы у хирурга должны быть чуткими и гибкими, как у скрипача-виртуоза.

Скоро все стали замечать, что Степан Гаврилович приглядывается к работе Муниры Ильдарской более внимательно, чем к чьей-либо. Когда у Муниры появлялись затруднения, он помогал ей особенно охотно, приговаривая ободряюще:

– Ничего, ничего, не смущайтесь, вначале это законно. Приучайте себя к терпению. Терпение для хирурга качество обязательное.

Проходили дни. У Муниры уже было несколько «своих», то есть оперированных ею, больных, а с ними и новые заботы и тревоги, которые измерялись не часами, не днями, а постоянно жили в сердце Муниры и даже во сне не покидали её.

Ночь. За окном мирно спит маленький приволжский городок. Здесь нет нужды в маскировке, окно раскрыто настежь.

В госпитальном саду с вечера заливаются соловьи. Мунира тянется к чернильнице, но рука остаётся висеть в воздухе – девушка замерла, очарованная необыкновенно затянувшейся трелью. Вдруг из палаты, смежной с комнатой дежурного врача, до её слуха доносится глухой кашель. И опять она заглушает в себе все посторонние впечатления, ею овладевает тревога. Она бросает перо и спешит в угловую палату, где лежит самый «непонятный» её больной – узбек Ессентаев. Она тихо открывает дверь, неслышными шагами подходит к кровати. Немолодой боец сильно бредит, мечется, дыхание прерывистое. Ранен он как будто не так уж серьёзно, а температура всё время держится на сорока. Мунира не может понять, что с ним. Почти всю ночь она наблюдает за ним, и, когда Степан Гаврилович приходит на утренний обход, она просит его в первую очередь посмотреть этого её больного. После подробного доклада Муниры Степан Гаврилович долго выстукивает и выслушивает больного и наконец, очертив круг с правой стороны груди, молча передаёт Мунире стетоскоп.

– Послушайте внимательно, – только и произносит он и смотрит на молодого врача в ожидании ответа.

– Правосторонняя крупозная пневмония? – ещё полувопросительно, но уже краснея и за допущенный промах и от радости, что теперь больной спасён, констатирует Мунира.

Неделю спустя в госпиталь поступил боец, раненный в сердце. Он умолял облегчить его страдания. Степан Гаврилович решился на сложную операцию. Мунира ассистировала ему. Вечером, когда они, усталые, неторопливо шагали «к дому» по окраинной, утопающей в зелени улице, освещённой розоватыми лучами заходящего солнца, Мунира спросила профессора, как мысленно она продолжала называть его:

– Он будет жить?

– Конечно будет! – уверенно ответил Степан Гаврилович, попыхивая объёмистой трубкой, которую он завёл себе, уже работая в санитарном поезде. – Это редко практикуемая операция. Но теперь, во время войны, к ней придётся прибегать всё чаще и чаще, – продолжал он. – Советская медицина должна научиться сохранять бойцу жизнь в любом случае и при любых условиях. Никогда этого не забывайте, даже если придётся работать непосредственно под пулями, рядом с передним краем.

Они проходили по мосту, переброшенному через речку, протекавшую поперёк улички, когда навстречу им попался боец с вещевым мешком, перекинутым через левое плечо. Правый пустой рукав шинели был заправлен у него за ремень. Степан Гаврилович остановил его:

– Откуда и куда?

– Следую к семье, из госпиталя, товарищ военврач, я – местный.

– Где был ранен?

– В самом Киеве.

– Руку ампутировали?

– Ампутировали, товарищ военврач. Осколок снаряда угодил; сказали, что не резать нельзя.

Отпустив бойца, Степан Гаврилович шёл некоторое время молча. Потом сказал, как бы рассуждая сам с собой:

– Война беспощадно калечит людей. Если есть хоть малейшая возможность, святой долг хирурга спасти раненого, а это значит – не дать потерять трудоспособность, не сделать калекой. Суметь сохранить в разбитой руке пусть два пальца – и то большое дело. В крайнем случае старайтесь сделать расщепление – человек хоть сможет себя обслужить и уж этим поможет обществу. Я хирург, но я враг бездумного применения ножа.

Степан Гаврилович зажёг давно потухшую трубку и продолжал:

– Медицина ещё в большом долгу перед человечеством. Она ещё во многом бывает бессильна. Надо непременно способствовать её движению вперёд. И тогда, я верю в это, придёт время, когда она будет совершать такое, о чём мы с вами пока ещё только робко мечтаем, Я уверен, что в будущем безногому вернут ногу, а безрукому – руку.

«Смотрите-ка, какой мечтатель», – подумала Мунира. И чтобы только не обидеть его, сказала:

– Это хорошая мечта.

– Мечта бывает хороша только при стремлении как можно скорее претворить её в жизнь, – перебил Степан Гаврилович. – Нужно быть смелым и в мечте и в деянии. Кто не умеет смело мечтать, тот и работать не сможет по-настоящему.

Мунира вспомнила, как любовно сказала старшая сестра о главном хирурге: «Он только внешне такой, а на самом деле чудесной души человек».

Когда стали готовиться к рейсу, Степан Гаврилович никому не давал покоя. Увидит, бывало, грязь где-нибудь и даже ногами затопает. Однажды, заметив беспорядок в операционной, он и Муниру не