Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Вы что же, красавица моя, хотите превратить операционную в хлев? Чтобы я больше не видел подобной неряшливости. Не можете навести порядок, пожалуйста, я сам вам наведу.

Не успокоился Степан Гаврилович и в пути. Пользуясь каждой свободной минутой, он собирал у себя врачей и читал им коротенькие, насыщенные личным опытом лекции о срочных операциях, предусматривая самые неожиданные случаи ранений, давал советы. А когда стали приближаться к фронту, он вдруг подобрел, стал как-то удивительно сосредоточен, приветлив, ласков и спокойно-требователен.

С большими красными крестами в белых кругах на крышах и наружных стенках вагонов, мчался санитарный поезд на фронт, не задерживаясь на маленьких станциях, как другие эшелоны. В пустых вагонах мерно покачивались подвесные койки, а в белых, крепко прилаженных настенных шкафах мелодично позванивали склянки с лекарствами.

Мунира смотрела в окно. Она была в военной форме. Длинные косы свои она укладывала теперь вокруг головы. От белой марлевой косынки лицо её казалось бледнее обычного. Мимо проплывали деревни, разъезды, полустанки. Порой мелькала на переезде фигура женщины-железнодорожницы с поднятым флажком в руке. В лесах будто и не было войны. Хотелось спрыгнуть и поваляться в их прохладной тени, окунуться в ароматные травы. Но проходят минуты – и лес остаётся позади. Его сменяют созревшие хлеба, серебристые тесёмки узеньких речушек.

Кругом расстилается мирный простор, и даже не верится, что где-то идёт война, гудят тысячи орудий, разрушаются города, горят деревни, гибнут люди. Зато на станциях, и особенно на узловых, всё говорило о военном времени: на железнодорожных путях стояли военные эшелоны с людьми, бронепоезда, платформы, гружённые танками, орудиями, автомашинами. Позже стали попадаться на глаза бойцы со свежими перевязками – жертвы налётов врага на наши пути сообщения.

А поезд, чем ближе к фронту, мчался всё быстрее и быстрее, его нигде не задерживали.

Теперь уже из окна вагона Мунира наблюдала не прежние мирные картины, а разрушенные и сожжённые станции, поваленные паровозы, покорёженные, а то и вовсе превращённые в лом вагоны, обгорелый, обшарпанный снарядами лес, изуродованные чёрными воронками луга.

Над поездом, протрещав пулемётами, пронеслись вражеские самолёты. Мунира слегка побледнела и вопросительно посмотрела на товарищей. Они продолжали заниматься каждый своим делом. Не прошло и получаса, самолёты появились вновь. Метрах в двухстах от дороги разорвалась бомба. Вырванная с корнями, рухнула ель. Свист, переходящий в вой, оглушил Муниру. Она закрыла лицо руками и вся сжалась: вторая бомба, казалось, падала прямо ей на голову.

8

Хафиз оканчивал артиллерийское училище. Ему надоело всё: и ползание по мокрому снегу, и бесконечные расчёты на планшете, и наблюдение часами в стереотрубу за несуществующим врагом, и командование до хрипоты в горле у незаряженных орудий, и подготовка настоящих – если бы так! – и ложных позиций. Даже стрельба боевыми снарядами по фанерным макетам танков больше не увлекала его. С замиранием сердца читал он в газетах о фронтовых делах артиллеристов, мечтая, как и многие его однокашники, встретить Первое мая 1942 года на фронте. Но чем нетерпеливей ждал он дня выпуска, тем медленнее, казалось, двигалось время. И всё же наступило наконец то апрельское утро, когда молодые командиры, получив на руки документы, а в петлицы – по два кубика, отбыли на фронт.

Многие из них до училища успели побывать на войне, некоторые имели не одно ранение. Эти возвращались на фронт как к себе домой. Не нюхавшие же пороху новички, вроде Хафиза, сильно волнуясь, с трудом сохраняли внешнее спокойствие.

Снег таял на глазах – утренние и вечерние туманы, изморозь съедали его темнеющий покров. Там, где ещё накануне нога проваливалась в набухший водой снег, под утро стояли покрытые голубоватым ледком лужи. Днём от земли, очнувшейся от тяжёлой зимней спячки, поднимался пар, на обочинах дорог пробивались навстречу весне подснежники, на деревьях набухали почки.

Сверкающие новенькими портупеями лейтенанты сошли с поезда прямо посреди степи. И, только повнимательнее приглядевшись к месту, они увидели, что когда-то здесь стояла небольшая станция, сейчас до основания разрушенная. Они долго ехали на машинах. Бывалые перечисляли названия станиц и хуторов, мимо которых проезжали. Хафиз знал эти места лишь по учебнику географии.

Около поймы какой-то реки колонна остановилась.

– Дальше дороги нет, – объявил шофёр.

Неподалёку гремели орудия, тишину апрельского вечера то и дело разрывал короткий треск пулемётов.

– Далеко ли тут до переднего края? – остановили молодые командиры вопросом проходившего мимо старшину.

Увидев новенькие шинели, старшина снисходительно улыбнулся и, махнув головой в сторону глухо ухавших орудий, сказал:

– Небось сами слышите.

Лейтенант Сергеев, пристально вглядывавшийся в старшину, вдруг с нарочитой строгостью оборвал его:

– Разве так отвечают командирам, товарищ старшина? Застегните воротник.

Брови старшины полезли вверх, глаза блеснули радостным удивлением:

– Товарищ сержа… товарищ лейтенант… неужели?

– Узнал, Кашкадаров?

– Уж простите, товарищ… Сергеев, что сразу не узнал. Мы ведь вас…

Они обнялись.

– Что, думали, отвоевался?

– Да ведь правду сказать, когда мы вас на лафете везли, вы же совсем не дышали.

– Всё может быть, всё может быть. Верно, и фриц тот, с рыжими патлами, решил, что покончил со мной. А я вот ещё думаю рассчитаться с ним. Для этого и вернулся.

– К нам, товарищ лейтенант?

– Куда пошлют.

– Ох, идите к нам, товарищ лейтенант! Нам командиры вот как нужны!

– А как немец?

– Немец? Уже не прежний. Но всё ещё прёт.

– Ничего, скоро повернёт оглобли.

– Точно, факт.

Старшина объяснил им месторасположение полка. Гайнуллин, Сергеев и ещё двое командиров получили назначение в один и тот же артиллерийский полк.

До штаба этого полка, что расположился за дальним хутором, они добрались уже в темноте, усталые и голодные. Хафиз рассчитывал, что им дадут передохнуть и только на рассвете пошлют в батарею. Один сапог у него жал, отчего сильно ныл большой палец.

Попросив доложить об их прибытии начальнику штаба, Сергеев в ожидании вызова спросил:

– Командиром полка всё ещё товарищ Бурейко?

– Нету уже нашего батьки полковника Бурейко… – махнул рукой степенный усатый ординарец.

– Как нет?

– С месяц тому… угодил в командный пункт тяжёлый снаряд…

– Кто же это построил ему такой блиндаж? Я бы того лодыря…

– Простите, перебью, товарищ лейтенант. Тут не одним снарядом пахло. В тот день фрицы выпустили по нас несколько тысяч снарядов. Пять раз поднимались в атаку…

Хафиз Гайнуллин с интересом рассматривал и связиста, который спал, подложив под голову катушку провода, и фронтовую лампу-снаряд, стоявшую на столе, сымпровизированном из какого-то ящика, и телефонистку в углу, что перебрасывалась с кем-то до смешного странно звучащими здесь словами: «Мадагаскар», «Мадагаскар»… Это я – «Казбек»… Кто у