Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

случалось переночевать под дождём, в открытой степи, все наперебой уступали свою плащ-палатку. Золотов называл девушку не иначе как «дочка» и «солнышко наше», просил быть осмотрительнее в бою. А Хаджар во время боя помнила только о своих раненых и не считалась с опасностью. Она ползла в самое пекло, лишь бы поскорее оказать первую помощь. Сумка её ломилась от писем, что слали ей из госпиталя и медсанбатов лежавшие там батарейцы. В самых простых словах, но от всей солдатской души благодарили они её за то, что она спасла им жизнь, писали, что никогда не забудут её. Те, что помоложе, посвящали ей стихи; постарше – обещали назвать её именем дочерей, чтобы память о ней сохранилась на всю жизнь; звали к себе в гости после войны – в Сибирь, на Урал, в Среднюю Азию, на Украину, в Крым, на Кавказ. Читая эти письма, Хаджар то улыбалась по-детски сияющей улыбкой, то украдкой, чтобы никто не заметил, утирала слезу. Она не бросила ни одного письма, – ей казалось, что этим она глубоко оскорбит чувства писавшего.

– Ты очень изменилась, Хаджар, – сказал ей как-то Хафиз. – Только глаза остались прежними.

– Нет, и глаза, наверно, не прежние, Хафиз, – ответила Хаджар, глубоко вздыхая. – Столько они видели за это время горя, столько крови и слёз, что прежними они быть не могут. Я сейчас живу только двумя чувствами – ненавистью к врагу и безграничной любовью к родине. Правда, и на войне есть мелкие, скучные, будничные дела. Но в жизни людей, ежеминутно находящихся в опасности, больше таких минут, когда всё это отходит на задний план, душа точно очищается, раскрываясь для больших чувств. Верно ведь?

– Я на фронте без году неделя, мне рано говорить, но, думается, ты права.

Хаджар задумалась. Они сидели на большом камне у входа в блиндаж. Солнце садилось, последние лучи его где-то далеко, в степи, зажгли разноцветными огнями осколок снаряда. Горизонт на западе от края до края покрылся перистыми розоватыми полосками. Степь широкая – глазом не охватишь – тоже розовая. Было тепло. Ошалело жужжа, налетали на беседующих друзей майские жуки. Стояла минута затишья, столь редкая на передовой.

Хафиз впервые разглядел на правой щеке Хаджар розовый шрам.

– Ты была ранена, Хаджар?

– Очень легко. Под Харьковом царапнуло, – отмахнулась она.

И Хафиз понял, что думы её сейчас далеко. При свете заката загорелое и обветренное лицо её казалось печальным.

– Как хорошо, что мы встретились, – тихо, точно про себя, произнесла Хаджар. – Бывает, так хочется излить кому-нибудь всё, что есть на душе… А тебя я не стесняюсь, как других. Знаешь, иногда, особенно после очень тяжёлого боевого дня, я завернусь в плащ-палатку, лягу на землю лицом к звёздам и думаю, думаю про наше горе… Какую глубокую рану нанесли нам фашисты, сколько сёл, городов превратили в развалины… – Хаджар смолкла на секунду, потом вдруг сжала руку Хафиза и заговорила быстро-быстро и горячо: – Мы, конечно, восстановим разрушенные села, разрушенные города и даже сделаем их лучше, чем они были. У советских людей на всё сил хватит. А вот жизнь человеческую не вернуть… Тебе ещё не приходилось, а я видела… сколько прекрасных людей схоронили мы в этой бескрайней степи. Как вспомню об этом – мозг жжёт, сердце переворачивается.

Горизонт на западе гас, окутываясь голубоватой дымкой. В степи темнело.

Хаджар задумчиво продолжала:

– На прошлой неделе умер от ран ефрейтор Никодимов. Я развязала его вещмешок, чтобы составить опись. Была там неначатая банка американских консервов. На крышке её ефрейтор нацарапал: «Вот он, второй фронт». Хафиз, почему они так бесконечно тянут? Неужели не видят, сколько мы пролили крови?

– Что им наша кровь… Чем слабее мы окажемся после войны, тем легче будет, рассчитывают империалисты, заставить нас плясать под их дудку и затеять войну с нами.

– Что ты, Хафиз! – схватила Хаджар Гайнуллина за руку. – Неужели после такой войны кто-нибудь в мире осмелится снова толкнуть человечество на этот губительный путь?!

– К сожалению, Хаджар, это не исключено.

Недалеко, похоже на швейную машину, застрочил пулемёт. К нему присоединился второй. Хафиз насторожился. Но тут оба пулемёта одновременно смолкли. Опустив глаза, Хаджар сосредоточенно ковыряла носком сапога землю. По странной ассоциации Хафиз вспомнил, как однажды расстроенный Наиль испещрил всю классную доску рогатыми рожицами бесенят, и невольно рассмеялся.

Хаджар удивлённо подняла голову. Разговор сам собой перешёл на Наиля.

– Я тебе уже говорила, что он на Калининском фронте, корреспондентом армейской газеты. От него было всего одно письмо. А я вот уже два месяца ношу в сумке своё последнее, недописанное… Предыдущие все вернулись, и у меня не подымается рука дописать это…

– А ты пыталась наводить справки?

– Нет… Но на обороте моих конвертов есть пометки: «Выбыл в другую часть». А вдруг выбыл в госпиталь?

Хафиз заметил, как дрогнули уголки её губ.

– Хаджар, не надо, – взял он её за руку. – Зачем думать непременно плохое?

Девушка улыбнулась сквозь слёзы:

– Прости меня. Я знаю, что глупо распускаться… Это минутное, пройдёт… Конечно, он жив! Просто у него адрес изменился.

Хафиз уловил в её словах глубокую тоску и страстное желание, чтобы Наиль, её Наиль, остался жив и невредим. Но больше желания, чем веры.

Сколько недописанных писем носили тогда в карманах, планшетах, в сумках для противогазов! Сколько было в них нежных прозвищ и самой горячей любви!

И так часто они не доходили до своих адресатов. Если бы взять из каждого недописанного письма хотя бы по капельке вмещавшегося в нём чувства, собранные вместе, они согрели бы своим теплом весь мир.

«Наиль, сердце моё! – так начиналось письмо Хаджар. – Мои письма к тебе вернулись обратно. Ты не можешь представить, что творится со мной. Но я верю, что ты жив, и каждый день жду от тебя весточки.

Говорят, на днях разбомбило машину нашей ППС.

Я даже плакала. Может быть, там было и твоё письмо.

Наиль, дорогой, пишу тебе о самой большой своей радости. Меня приняли кандидатом в члены партии. Это большое счастье – быть членом Коммунистической партии. Ты, наверно, уже испытал это счастье. Одну из рекомендаций дал мне Пётр Ильич. Я писала тебе, что он у нас в полку служит комиссаром.

Подумай, кто из нас, сидя за школьной партой, мог предполагать, хотя мы и мечтали о необыкновенных подвигах – помнишь твою пьесу, спектакль, историю с Галимом? – что придёт день, и мы станем фронтовиками, что наш любимый, дорогой учитель будет моим комиссаром?

Я часто думаю о нашей прекрасной школьной мечте. Отрадно, что она не