Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

…Наиль, милый, это письмо я пишу с перерывами. Идут жестокие бои. Мы потеряли многих товарищей. Тяжело, очень тяжело терять боевых друзей. Если бы отдать им своё сердце…

Сейчас ночь. Мы остановились в пустой станице.

В избе – только высохшая и сгорбившаяся от горя старушка. Она сидит, сложив руки на груди, и горестно качает головой.

– Мать-то есть у тебя, золотце моё? – спросила она меня.

Я вспомнила Валентину Андреевну, давшую мне пристанище, и ответила старушке:

– Конечно, у меня есть мама.

С нами на батарее дерётся сержант Золотов, очень хороший старик. Мы прозвали его «бомбардир», – он воевал ещё в Первую мировую войну и получил тогда несколько «Георгиев». Так вот этот старик называет меня «ангелом-хранителем». Представь себе ангела: вместо крыльев карабин, в тяжёлых сапогах, в солдатской шинели… загорела – ну прямо чёрный сухарь!..

Наиль, милый! Продолжаю письмо через две недели, совершенно в другом месте – на берегу маленькой речушки, около костра. Разулась и сушу сапоги.

Ведь уже весна. Помнишь, в десятом классе ты, я, Хафиз, Галим, Мунира и Ляля ходили смотреть ледоход на Волге? Как тогда было хорошо! А сейчас даже весна не пробуждает радости. Мы не постарели, нет, но рано стали думать о серьёзных вещах. Так ведь?

Был у нас казах Нурлан. Лицо его всегда сияло улыбкой – настоящий подсолнух в цвету. Пел он всегда одну песню: «Ай, Дудар, Дудар!» Очень простой был, застенчивый парень.

Этот Нурлан принёс откуда-то сокола с переломленным крылом. «Вылечу, говорит, его и научу охотиться за фрицами». Нурлан сделал для сокола что-то вроде клетки и возил с собой на зарядном ящике. А сокол всё расправлял здоровое крыло и смотрел своими острыми глазами так, словно мы были его злейшими врагами.

Я вспомнила «Песню о Соколе»:

«О если б в небо хоть раз подняться!.. Врага прижал бы я… к ранам груди… захлебнулся б моей он кровью!..»

Как это замечательно сказано у Горького и как верно! Когда народ проникнется сознанием справедливости борьбы – его силы неисчерпаемы. Кто думал, что мирный парень Нурлан поведёт себя как герой! Отряд, с которым он был, нарвался на вражескую засаду. В стычке Нурлана ранило. Он потерял сознание и попал в руки фашистов. Мы узнали потом, что его пытали, били, но говорить не заставили. Когда же его повели на расстрел и немец поднял автомат, чтобы дать очередь ему в затылок, Нурлан повернулся к нему лицом…

Я знаю место, где он был расстрелян. Когда мы погоним немцев на запад, я схожу туда, чтобы склонить голову перед его могилой. А сокола мы выпустили на свободу, крыло у него всё-таки зажило.

Наиль, милый, меня зовут, кого-то ранило. Прости, иду…»

Здесь письмо было прервано. Хаджар о многом ещё хотела написать.

11

Ещё в училище Хафизу Гайнуллину стало известно, что артиллерийский полк, куда он получил назначение, формировался в Татарии, что в нём немало казанцев, и потому он не очень удивился, когда узнал от Хаджар, что комиссаром в полку не кто иной, как его любимый учитель Пётр Ильич Белозёров. С тех пор им пришлось уже не раз встретиться.

Сознательная жизнь этого человека началась с участия его в составе роты петроградских курсантов, в легендарном походе Антикайнена. Когда же кончилась гражданская война и жизнь вошла в мирные берега, его потянуло учительствовать. Позже, когда началась пора героических пятилеток, партия посылала его на строительство Магнитки и Днепрогэса; он прокладывал железную дорогу через песчаные степи, возводил второй промышленный центр Татарии – город Зеленодольск. Но при первом же удобном случае вернулся на любимую работу, в школу.

Белозёров рвался в армию со дня объявления войны. Но желание его осуществилось только зимой. Его назначили комиссаром формирующегося запасного артиллерийского полка. Ему не надо было привыкать к казарменному положению. С первого же дня он почувствовал себя в полку как в родной семье. Батарейцы задолго до отъезда на фронт полюбили этого сухощавого, подвижного, всегда бодрого и внимательного человека. Он бывал не только в дивизионах, батареях – в каждом взводе и расчёте. Он умел вдохновлять, умел веселить, но умел и стыдить.

– Ох и остёр же на язык наш комиссар! – говорили о нём бойцы. – А глаза словно прямо в тебя заглядывают. Ему не соврёшь, если бы даже и захотел. Душа человек!

Благодаря ему полк сумел в тяжёлые дни отступления не только сберечь свою боеспособность, но и нанести врагу чувствительные удары. Когда при переправе через Дон был убит командир полка, Пётр Ильич принял командование на себя и вёл полк в тяжёлых боях до приезда нового командира полка. В эти дни его имя не сходило с уст артиллеристов.

– Только бы уцелел комиссар, с ним нигде не пропадёшь! – говорили батарейцы, истомлённые тяжёлыми переходами.

И вдруг они услышали, что комиссар ранен. Это встревожило их. Но скоро комиссар опять появился на позициях. Раненая рука его висела на защитного цвета перевязи, пустой рукав шинели был аккуратно заправлен в карман. Комиссар по-прежнему был весел и шутлив. Бойцы облегчённо вздохнули.

Ночью, накануне того дня, когда немецкие танки совершили прорыв на участке соседней дивизии, Белозёров находился в наиболее выдвинутом к передовой третьем дивизионе. До трёх часов ночи обходили они с капитаном Абросимовым позиции дивизиона. Очутившись во второй батарее, комиссар, как всегда, за руку поздоровался с Золотовым.

– Как дела, товарищ младший сержант? – спросил Белозёров простуженным голосом.

– Дела-то вроде ничего, товарищ комиссар. Только порой справа что-то гудит очень подозрительно. Вот опять… Слышите? Гудит ведь?

Все затихли, вслушиваясь. Гул из темноты всё надвигался.

– Танки, – раздался спокойный голос Абросимова.

– Сообщили в штаб? – справился Белозёров.

– Сообщил, товарищ комиссар.

Над расположением противника, как обычно, изредка взлетали ракеты, будто нехотя трещали пулемёты. И всё же ночь тревожила своей непроглядностью. Было душно и сыро.

– Быть дождю, – часто втягивая воздух, будто внюхиваясь в него, сказал Абросимов.

Комиссар промолчал, задумавшись о чём-то. А может, он сжал зубы, чтобы стоном не выдать изводящую боль в раненой руке. Сегодня Хаджар дважды подходила к нему, прося разрешения перевязать руку. Но он неизменно отказывался от её услуг:

– После, после, милая.

Немецкое наступление началось перед рассветом бешеной артподготовкой и налётом авиации. На участке правее той дивизии, которой был придан их артполк, поднялся ураган огня и металла. Стреляя с ходу, туда же устремились