Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Какая красота, какая ширь!

Старик расчувствовался. Вспомнил он, как в восемнадцатом году пришлось ему воевать в здешних местах. Тогда Иван Пантелеймонович был не намного старше комбата, что уснул сейчас, прислонившись к орудию.

Перед глазами старого артиллериста встали боевые побратимы, рядом с которыми он тогда сражался и которые полегли здесь навечно. Казалось, они взывали из тех давних лет к стоящему на часах у орудий солдату Великой Отечественной войны Ивану Пантелеймоновичу Золотову: «Не посрами нашей памяти, стой до последнего вздоха». И старый бомбардир, словно давая им клятву, шёпотом произнёс:

– Лежите спокойно, боевые други, и знайте: не пожалеем мы ни сил своих, ни самой жизни, а сделаем всё, что возможно и даже что вроде и невозможно, для разгрома врага!..

Под лучами солнца предрассветный туман рассеялся. Суда Волжской флотилии, всю ночь глухо ухавшей неподалёку от позиций второй батареи, куда-то скрылись. Исчезли также и лодки, моторные и вёсельные, всю ночь сновавшие с берега на берег. На водной глади стало пустынно и тихо.

Вероятно, от этой тишины и проснулся Хафиз. Вскочив и потянувшись до хруста в суставах, он тоже невольно залюбовался неоглядной ширью реки, но тут же деловито посмотрел на часы.

– С добрым утром, товарищ комбат, – приветствовал его Золотов.

Гайнуллин ответил улыбкой и вопросом:

– Абросимов не звонил?

– Звонил, но не велел будить. Вы ведь спали всего час.

– И всё-таки надо было разбудить! – сказал недовольно Хафиз и вдруг где-то рядом, в ходах сообщения, услышал голос Абросимова, оживлённо разговаривавшего с кем-то.

Одёрнув шинель и поправив пилотку, Гайнуллин побежал в ту сторону.

– Ну, командир батареи, говори – какой сон видел? – встретил его шуткой Абросимов.

Хафиз начал было официальный рапорт, но Абросимов остановил его:

– Знаю, всё знаю. Сам всё осмотрел. – Кивнув головой на запад, он продолжал, но уже иронически: – Ты ещё не слышал новость? Фрицы собираются сегодня же сбросить нас в реку. Наши разведчики приволокли ночью гитлеровского обера. Он-то и поведал нам эту новость. Гитлер дал приказ обрушить на нас семь дивизий, пятьсот танков и сотни самолётов. – Абросимов прислушался к бормотанию, долетавшему со стороны немецких окопов, и добавил серьёзным тоном: – Шутки в сторону, комбат. Сегодня, видимо, придётся очень жарко. Да только… – он глубже надвинул на лоб каску, – нет такой силы, которая бы сдвинула нас отсюда. Помни, мы должны врасти в эту землю, всеми корнями души врасти.

– Слушаю, товарищ гвардии майор!

– Вот и весь мой разговор, комбат. Я не мастак агитировать на словах. Сейчас иду на первую батарею.

За короткое время Хафиз успел искренне полюбить Абросимова. По мере осложнения боевой обстановки для него всё яснее выступали боевые качества командира дивизиона. И Хафиз старался во всём походить на него. После ранения нового командира полка командование полком перешло к Абросимову, и с этих пор он дни и ночи проводил в дивизионах и батареях. Даже бывалые фронтовики удивлялись ему: «Абросимов может неделями не спать».

Тишину утра разорвал первый вражеский снаряд. Потом второй, третий… А через минуту всё загудело, застонало, задрожало от огня, открытого с обеих сторон. Батарея Гайнуллина стояла на одной линии с пехотинцами. Поэтому для корректировки огня не приходилось выдвигаться вперёд. Из своего окопа он ясно видел наступающую вражескую пехоту и танки и тут же приказал обрушить на них всю огневую силу батареи. Несколько раз звонил Абросимов, повторяя одно: «Снарядов не жалеть!»

Немецкие цепи то откатывались назад, то вновь устремлялись вперёд. Перед позициями батарейцев вырастали горы вражеских трупов, с каждой минутой увеличивалось число разбитых и сожжённых танков и самоходных орудий. Среди беспрерывного гула орудий Хафиз и не заметил, как день начал клониться к вечеру. Немцы не прекращали своих атак. Не считаясь ни с какими потерями, они вводили в бой всё новые и новые роты, батальоны, полки. Одновременно не ослабевал и натиск их танков и авиации.

Полузаваленный землёй, наблюдал Хафиз из своего окопа за ходом боя. Подползший к нему ординарец доложил:

– Товарищ лейтенант, во втором взводе осталось одно орудие и три бойца, в третьем…

Хафиз не дослушал:

– Драться до последнего снаряда, до последнего человека!

Ординарец уполз обратно к орудиям. Хафиз остался в своём разбитом окопе. Он то подавал команду, то сам стрелял, когда это было нужно, из ручного пулемёта по наседавшим фашистам.

Сквозь грохот выстрелов и разрывов до его сознания доносился иногда свист Степанова или выкрики Золотова, стреляющего прямой наводкой:

– Враки, не пройдёшь!..

– Здесь советские артиллеристы стоят!..

Потом грохот сливался в сплошной гул, и ничего нельзя было услышать, понять, увидеть.

Золотов вытер пот со лба и вдруг, покачнувшись, схватился за голову. По пальцам заструилась тёплая кровь. Но тут раздалась очередная команда, и Золотов дёрнул окровавленной рукой затвор. Бронебойный снаряд летел со свистом – ещё один танк остановился с перебитой гусеницей.

В воронке от снаряда Хаджар перевязывала Золотова.

– Вы сумеете сами переправиться на тот берег, Иван Пантелеймонович? – спрашивала она, стараясь перекричать гул взрывов.

– На тот берег? Нет, дочка, ты не обижай меня. Бомбардир Золотов никуда отсюда не уйдёт… Да кончай ты скорей перевязку!

– Готово!

– Вот за это спасибо, дочка. Пойду к своему орудию.

Хаджар лишь молча покачала головой ему вслед и стала пробираться к другим раненым. По ней дважды выстрелили из автомата. Девушка прижалась к земле и, повторяя про себя, точно заклятие: «Не попадёт, не попадёт, не попадёт», в следующее мгновение уже скатилась в окоп. Каска с неё слетела, на голову посыпалась земля и мелкие камешки. С минуту она посидела, тяжело дыша, на дне окопа. Потом провела рукой по лицу: кровь! Она вытерла руку полой шинели и опять провела ею по лицу. Нет… это чужая кровь.

Рядом с ней, лицом вниз, лежал боец. Хаджар пощупала пульс – не бьётся.

– Сестра-а-а!.. Помогите!..

Хаджар подняла голову, чтобы посмотреть туда, откуда послышался крик, но тут мощный взрыв всколыхнул землю. Наверно, взорвались ящики со снарядами. Хаджар осыпало землёй, к ногам её упал покорёженный ручной пулемёт.

– Сестра-а…

Хаджар, тесно прижимаясь к земле, быстро поползла ко второму орудию. Над её головой роем жужжали пули.

– Товарищ лейтенант, – послышался на этот раз дрогнувший голос опять очутившегося около Хафиза ординарца, – второй взвод погиб полностью…

В ту же секунду одно из орудий второго взвода открыло огонь. Командир батареи недоумённо посмотрел на ординарца и не то с укоризной, не то с радостью произнёс:

– Нет, не погиб взвод… живёт…

В окопах