Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Белозёров открыл глаза, и в них промелькнула искорка радостного удивления. Запёкшиеся губы его шевельнулись, он прошептал едва слышно:

– Я счастлив…

Глубокий смысл этих слов, так понятных ему самому, не сразу дошёл до сознания Муниры…

Счастлив?.. Почему счастлив? Какое может быть счастье, если кругом кровь и смерть? Глаза Муниры наполнились слезами. Чтобы не растревожить раненого, она попросила поскорее унести его. Уже вдогонку она крикнула, чтобы его напоили горячим чаем, а к ногам приложили грелки.

На стол положили нового раненого… потом третьего, четвёртого, пятого… Мунира работала, не поднимая головы. Из операционной она вышла, только когда тронулся поезд. Добравшись до своего купе, она повалилась на постель, но долго ещё не могла уснуть.

Назавтра, едва проснувшись, она первым делом справилась о состоянии здоровья раненого Белозёрова.

– Батальонному комиссару лучше, – ответила сестра.

Обрадованная Мунира тут же рассказала сестре, что это её школьный учитель, и заторопилась к нему.

Пётр Ильич крепко спал. Мунира постояла у изголовья, положив руку на его горячий лоб. Осмотрев других раненых, она опять вернулась к нему. Теперь Белозёров лежал с раскрытыми глазами.

– Как вы себя чувствуете, Пётр Ильич?

– Мунира!.. Это действительно ты?.. А я уже начал думать, что у меня бред…

Мунира поправила ему подушку, провела кончиками пальцев по его теперь совсем седым волосам.

Пётр Ильич закрыл глаза. Губы его прошептали те же слова, что и тогда, в операционной: «Я счастлив…» Потом, словно сообразив, что Мунира может не понять его, он заговорил с трудом, слово за словом:

– …В тяжёлые годы… вы… вместе со страной. Для учителя… воспитателя… это очень… большое счастье. Спасибо… я… горжусь вами…

«Я пока сделала так мало, так мало…» – подумала Мунира, но ничего не сказала: нельзя волновать больного.

Немного спустя Пётр Ильич снова позвал Муниру. У него в полевой сумке лежит письмо. Письмо рабочим Казани. Он просит Муниру отправить его в райком партии. Мунира заверила его, что всё будет сделано.

На противоположной стороне кто-то невнятно выкрикивал:

– Хаджар!.. Хаджар!..

Пётр Ильич вздрогнул, раскрыл глаза:

– Сержант Степанов… со вчерашнего дня кричит…

– Сестра! Не поднимайте головы! Стреляют из пулемётов… Берегитесь! – продолжал бредить Степанов.

Мунира подошла к раненому. Лицо и голова его были в бинтах, виднелся только рот. Это его вчера оперировал первым Степан Гаврилович. А самого уже нет в живых… Лежит сейчас, бедный, в последнем вагоне, покрытый простынёй. Спас жизнь не одной сотне бойцов и командиров и вот теперь ушёл… навсегда… Муниру опять ожгла боль. На глаза навернулись слёзы.

– Это из нашего полка, – пояснил сосед раненого сержанта, – Степанов. Герой Советского Союза. Зовёт свою санитарку… У них в дивизионе была. Такая хорошая дивчина. Погибла, говорят.

Послышался слабый голос Петра Ильича:

– Мунира…

Она подошла к нему.

– Вам что-нибудь надо, Пётр Ильич?

– Степанов… про нашу Хаджар…

Мунира ахнула, только сейчас до конца вникнув в смысл слов, произнесённых бойцом-украинцем.

– Хаджар? Погибла?

Пётр Ильич молча закрыл глаза.

Выдержка, не оставлявшая Муниру на протяжении последних, наполненных тяжёлыми неожиданностями суток, вдруг покинула её. Бессильно прильнув лбом к оконному стеклу и закрыв лицо руками, она тихо, сдерживаясь, зарыдала.

Стёкла дрожали от перестука колёс на стыках рельсов. Подвесные койки мерно покачивались. Раненые примолкли, провожая задумчивым взглядом мелькавшие в окнах вагонов по-осеннему печальные берёзки да осины с редкими пожухлыми листьями.

15

На повестке заседания бюро райкома партии стоял один вопрос – о выполнении заводом «Серп и молот» нового заказа.

Кроме директора и секретаря парторганизации на бюро были вызваны также начальники основных цехов, в том числе и Рахим-абзы Урманов.

За столом секретаря райкома партии сидела Суфия Ильдарская. Она внимательно слушала докладчика, часто делая пометки в лежащем перед ней на столе блокноте.

– Наш новый заказ особый, он для фронта, товарищи, – говорил директор, пожилой мужчина лет пятидесяти пяти. – А это обязывает. Коллектив нашего завода хорошо понимает это и работает, не жалея сил. За последнюю пятидневку мы сдали готовой продукции вдвое больше, чем за предыдущую…

Дальше директор подробно рассказал, как работает каждый цех в отдельности, какие в них есть неполадки технического и хозяйственного характера, чего не хватает и какая помощь нужна со стороны райкома партии.

– Вы ничего не говорили о людях, – сказала Суфия-ханум. – Расскажите о них. Нас это очень интересует.

– Ну об этом расскажет наш секретарь товарищ Ефимов.

Слово дали секретарю парторганизации Ефимову.

Это был уже не тот простой и горячий парень, каким его видела Суфия-ханум в начале 1940 года. Исчезла прежняя мешковатость. Полувоенный костюм подчёркивал спокойную строгость и внутреннюю подтянутость. Манера говорить стала более сдержанной, зато увереннее звучал голос.

Ни разу не заглянув в свои свёрнутые трубочкой записи, Ефимов говорил о заводских людях с любовью и гордостью. Он рассказал о ветеране завода, старом пенсионере Парамоне Васильевиче, который, после десятилетнего перерыва, с первых же дней войны вернулся на производство. Рассказал о фрезеровщике Фёдоре Кадочникове, который, потеряв в боях под Москвой ногу, вернулся в цех, чтобы помогать родине в тылу. Рассказал о бригадире фронтовой молодёжной бригады Наде Егоровой, о начальнике цеха Рахиме-абзы Урманове, которого выдвинули в начальники цеха из сменных мастеров, и о многих других.

Начались прения.

Рахим-абзы, внимательно слушавший, а кое-что и записывавший, изредка поднимал голову, чтобы понаблюдать за Суфиёй-ханум. Ему нравилось, как эта женщина по-деловому, толково и стремительно вела бюро. Он не любил длинных заседаний, быстро уставал от многословия и тогда впадал в рассеянность. Обсуждение работы их завода закончилось гораздо скорее, чем он ожидал, хотя выступали все, кто был вызван на бюро. И он тоже.

Когда закончились прения, Суфия-ханум встала и внимательным взглядом обвела присутствующих.

Среди них не было, да и не могло быть, ни Николая Егорова, ни Ильяса Акбулатова – они воевали с первых месяцев войны, – но Суфия-ханум прежде всего заговорила о них, об их замечательном начинании – личном клейме, о желании сдавать готовую продукцию не в ОТК, а своей собственной совести. Эти слесари-ударники сейчас на фронте. Но их начинание надо поддержать и развить.

– С завтрашнего дня вам придётся работать в новых условиях – план вашего завода увеличивается вдвое. Чтобы выполнить этот план, необходимо мобилизовать весь коллектив завода, а пример должны показать коммунисты и комсомольцы…

Суфия-ханум ненадолго задержала Ефимова после заседания бюро, чтобы сказать ему, что она получила письмо от депутата казанских избирателей в Верховный Совет Петра Ильича Белозёрова, которое адресовано рабочим Казани. Завтра письмо опубликуют в газетах, и его надо будет