Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Если у меня не будет очень срочных дел, постараюсь приехать сама.

Суфия-ханум крепко пожала руку Ефимову.

– Да, чуть не забыла, – спохватилась она. – Что это товарищ Урманов так сильно изменился – осунулся, похудел? Пожалуйста, узнайте: здоров ли он?

В это время Рахим-абзы был уже на улице. Время было позднее, но начальник цеха не пошёл домой, а вместе со всеми отправился на директорской машине на завод. Теперь он уже по целым неделям не бывал дома; ел и спал в своей конторке. Работа без отдыха, постоянное беспокойство о сыне, которое, словно червь, точило сердце, дела цеха отнимали у Рахима-абзы немало душевных и физических сил. Да и годы шли не назад, а вперёд. Но он ни разу не пожаловался, ни разу не подумал об отдыхе.

О великой битве на Волге говорили в райкоме, о ней говорили в цехах заводов и фабрик Казани, о ней говорил сейчас весь мир.

«Да, фронтовиков надо поддержать по-фронтовому», – подумал Рахим-абзы. И хотя цех его работал по суточному графику, хотя Рахим-абзы, казалось, учёл и использовал все возможности цеха, но надо было найти новые, найти во что бы то ни стало…

«Пойти посоветоваться с парторгом», – решил Рахим-абзы и направился в другой конец помещения, к рабочему месту парторга цеха Фёдора Кадочникова. Зоркий хозяйский взгляд сразу схватил то новое, что появилось в цехе за время его отсутствия: «молнию», которая сообщала о выполнении дневного графика (читать её он не стал, и без того хорошо зная, что там написано), а рядом с ней – большой плакат о сборе тёплых вещей для Красной Армии. Рахим-абзы подумал о Галиме. В Заполярье, наверное, уже суровая зима. Кто знает, может быть, в то самое время, как он идёт по светлому цеху, сын его лежит во тьме северной ночи, притулившись где-нибудь среди покрытых снегом камней, и полярный холод пронизывает его до самых костей…

Рахим-абзы глубоко вздохнул. «Надо ещё что-нибудь сообразить насчёт тёплой одежды. Скажу жене, чтобы отнесла моё меховое пальто… пригодится».

Навстречу по пролёту, держа в руке микрометр, будто не шёл, а перекатывался Парамон Васильевич. Он тоже редко покидает цех, хотя живёт чуть ли не рядом с заводом. И почти не спит. Прислонится к верстаку, посидит минут десять с закрытыми глазами и вновь принимается за работу. Работал Парамон Васильевич у тех самых тисков, где когда-то так весело спорилось дело в руках Ильяса Акбулатова.

Когда старику говорили, что не мешало бы ему сходить домой, отдохнуть да как следует отоспаться, он только отмахивался: «Вот вернётся Ильяс, тогда опять пойду на пенсию, круглые сутки буду отдыхать да отсыпаться».

Увидев начальника, Парамон Васильевич остановился и первым делом спросил, не сообщали ли новой сводки с фронта. В Сталинграде сражались у него два сына, племянник и внук, и у старика болела за них душа.

Рахим-абзы коротко рассказал, что передавали по радио (он слышал в райкоме), и добавил:

– Трудно отстоять волжскую крепость, но можно. Только надо, чтобы вся страна поддерживала её.

– Уж это точно! Понимаем… – произнёс Парамон Васильевич и вздохнул. – О чём тут говорить.

Фёдор Кадочников работал на фрезерном станке. Нелегко было Кадочникову работать стоя, но он решительно отказался, когда ему предложили перейти на более лёгкую работу.

– Думаете, на фронте легче?.. – сказал он, нахмурив свои чёрные брови. – Если бы я совсем без ног был, и тогда не бросил бы станка.

Кадочников слушал Рахима-абзы, не останавливая станка. Фрезы, купаясь в молочной эмульсии, грызли металл. Кадочников неотступно следил за ними глазами, изредка поворачивая ручку подачи.

Тем временем к ним подошёл и Ефимов. Они договорились о новой расстановке сил, потом Ефимов рассказал Кадочникову о письме депутата, фронтовика Белозёрова.

– Завтра в обед прочтёшь рабочим.

Хотя Пётр Ильич давно уже был на фронте, рабочие не забывали его. До войны он частенько наведывался в их цех, умел запросто поговорить с ними. Белозёрова любили, и поэтому на следующий день в обеденный перерыв к станку Кадочникова было трудно пробиться. Парамон Васильевич пришёл первым. Суфия-ханум, ещё с утра приехавшая на завод, стоя у окна, разговаривала о чём-то с Ефимовым. Старик подошёл к ней, чтобы спросить о здоровье Петра Ильича. Узнав, что Белозёров ранен, он сильно опечалился – старик не раз прибегал к его совету в трудные минуты.

Времени было в обрез, и Кадочников торопился. Подобрав под кепку свои непокорные волосы, он сразу, без вступительного слова, принялся за чтение письма.

Когда парторг смолк, первым поднялся Парамон Васильевич. Ветеран завода был взволнован, глаза его из-под мохнатых бровей поблёскивали влагой.

– Комиссар назвал нас гвардейцами тыла, – проговорил он, и его старческий тенорок дребезжал от волнения сильнее обычного. – Спасибо ему на добром слове. Но ведь из нашего спасибо они там, как говорится, шубы не сошьют. Значит, должны мы ответить нашим дорогим фронтовикам делом. Вот давайте и подумаем, каким делом им лучше ответить…

– Товарищ Кадочников, можно мне? – нетерпеливо подалась вперёд всем своим по-спортсменски крепким и ладным телом девушка в чёрной спецовке.

– Пожалуйста, товарищ Егорова.

В цехе знали Надю Егорову давно. Ещё совсем маленькой пионеркой она частенько прибегала на завод к отцу. Вахтёры обычно охотно пропускали её через проходную. Если же девочка попадала на новичка, она, недолго думая, как заправский мальчишка, лезла в любую щель под забором. Мать Нади работала в том же цехе браковщицей. Рабочие шутили, что механический цех – родной дом для Егоровых. Поэтому, когда Надя пришла на завод, чтобы стать к станку уехавшего на фронт отца, это никого не удивило. Учили её всем цехом, и она быстро освоила работу токаря, а вскоре стала бригадиром комсомольско-молодёжной фронтовой бригады.

– Если не будет возражений, – сказала она, – я тоже хотела бы прочесть одно письмо. Правда, написано оно не мне, а брату моему Николаю. Но вы все знаете, что брат мой сейчас на фронте. Пишет известный вам Ильяс Акбулатов…

– Ильяс Акбулатов? Читай, читай.

– Ну, где он теперь, наш джигит-мечтатель?

Надя не была ни застенчивой, ни замкнутой девушкой. Она часто выступала на общих и цеховых собраниях, умела говорить и обычно не терялась. Но когда со всех сторон начали произносить имя Акбулатова, сердце её вдруг трепетно забилось, в лицо ударила краска, пальцы задрожали. Хотя в цехе, кроме двух её близких подруг, никто не знал об её с Ильясом отношениях, Наде показалось вдруг, что сейчас достаточно людям только взглянуть, чтобы разгадать её тайну, понять,