Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

что читает она не просто письмо фронтовика, а письмо дорогого, любимого человека. Но отступать было поздно. И Надя прерывающимся от волнения голосом начала читать письмо Акбулатова. Только в первых строках говорил Ильяс о себе, что сражается он за город Ленина. А дальше писал о мужестве блокированных ленинградцев, об их беспримерном трудовом подвиге.

– «…Коля, дорогой, ты помнишь Ленинградский машиностроительный? Мы с тобой в своё время восхищались его станками. Теперь линия фронта проходит почти рядом с этим заводом. Рабочие говорят, что, когда мы идём в атаку, наше «ура» слышно во всех цехах. Мне не раз приходилось бывать у них. Стены и потолки пробиты снарядами, изрешечены осколками. Когда налетают фашистские самолёты, рабочие остаются на местах, не уходят в убежище. Я своими глазами видел двух рабочих, павших у своих станков, совсем как пулемётчики у своих «максимов»…

У гитлеровцев пока перевес в танках и авиации.

А когда мы подравняемся в технике, вот увидишь, Коля, мы им живо покажем, где раки зимуют…»

– Вопрос ясен! – раздались голоса, когда Надя закончила читать.

– Фронт требует от нас больше танков и самолётов.

– И мы должны поддержать честь завода и наказ фронтовиков выполнить…

– Правильно! – встал Парамон Васильевич со своего места. – А кроме того, конечно, продолжать сбор средств на постройку танков. А ещё я предлагаю начать сбор на постройку эскадрильи самолётов. Для почина вношу три тысячи облигациями и золотые часы. Товарищ парторг, запиши. Ну, я к станку пошёл…

Рабочие приветствовали почин заводского ветерана дружными аплодисментами.

– Запишите меня… две тысячи! – крикнула Надя. – Вечером принесу.

– Фёдор Михайлович, меня не забудь… семь тысяч, – дёрнул за рукав Фёдора Кадочникова Рахим Урманов.

Отдавали родине свои трудовые сбережения рабочие. Кадочников писал, не поднимая головы. Желающих было много.

– Товарищи! Обеденное время истекло. Запись продолжим после смены! – объявил Кадочников.

Парамон Васильевич остановил проходившую мимо Суфию-ханум.

– А что, товарищ секретарь райкома, – не без гордости за свой коллектив сказал старик, – ведь не плохо отвечает рабочий класс на призыв наших славных воинов.

– Хороший народ у нас, Парамон Васильевич! Золото народ!.. Спасибо им.

– Чего там спасибо, для себя стараемся, – ответил Парамон Васильевич.

16

– Ну как, Рахим, пишет сын-то? Жив-здоров? Где воюет? – говорил Султан Шамгунов, шагая в ногу с Урмановым.

– Пишет, но редко. В Заполярье он.

– Ох, куда угодил! Снег там, говорят, да камни.

А ездят только на собаках да оленях.

Но когда Рахим-абзы, побуждаемый долгом вежливости, в свою очередь поинтересовался, продолжает ли сын Султана Кашиф служить в госпитале в Казани или, может быть, теперь уже тоже на фронте, Шамгунов вдруг вспомнил, что «старуха наказывала ему зайти тут к одним знакомым», и поспешно простился с Урмановым, явно чем-то расстроенный.

«Может, несчастье какое с сыном стряслось?» – подумал Урманов и долго смотрел ему вслед. В давней молодости оба они работали токарями на том же заводе, что и теперь, только завод тогда был не больше нынешнего механического цеха. Через несколько лет хозяин перевёл Султана в контору. «Полюбился мне твой характер, Султан. Не скандалишь ты, как другие, из-за разных пустяков», – сказал он Шамгунову.

А вскоре Султан, на удивление своим бывшим товарищам, женился на засидевшейся в девках дочери Мухаметкасима-муллы. В то время много судили-рядили об этом, но так как вёл он себя тихо, незаметно, ничего не желая знать, кроме бухгалтерских книг и семьи, то о нём в конце концов попросту забыли. Революция ничего не изменила в жизни Шамгунова, он всё так же делил своё время между конторскими счетами и семьёй.

Когда началась война, в цехе сразу же стал ощущаться недостаток в квалифицированных рабочих руках. И в эти грозные дни в заводские цехи стали возвращаться такие ветераны, как Парамон Васильевич, пришли на смену своим воюющим мужьям, братьям, сыновьям жёны, сёстры, матери. Потянулись в цехи к станкам и конторские служащие.

Старик Шамгунов долго ходил вокруг да около того нового, что совершалось на заводе на его глазах. Наконец однажды, не то устыдившись других, не то всерьёз и глубоко захваченный тем патриотическим подъёмом, которым дышало всё вокруг, он явился в механический цех.

– Хочу тряхнуть стариной, – смущённо сказал он Урманову. И попросился к станку. – Авось не отвыкли ещё руки держать резец. Говорят же: что впиталось с молоком матери, то никогда не забывается.

– А как же твоя работа в бухгалтерии? – спросил Рахим-абзы.

– Сам же буду вести… придётся работать в две смены.

Дома он сказал своей старухе:

– А ну, старуха, приспособь-ка мне там пиджачишко, что похуже.

– Зачем тебе старое хламьё понадобилось? И этот не ахти как хорош. Ишь рукав-то пообтёрся. Ну, да я мигом залатаю.

– Нет, старуха, в этом я буду работать в бухгалтерии, а чтобы стоять за станком, надо бы что похуже.

Старуха подняла редкие брови. Маленького роста, сгорбленная, сухонькая, она была похожа на сморчок.

– Никак, вздумал за станок встать? – спросила она с ядовитой усмешкой.

– Вздумал, вздумал, старуха. Сейчас даже пенсионеры выходят на работу. Не хватает рабочих рук.

– Но у тебя же сердце… – начала она, уверенная, что и на этот раз настоит на своём.

Но старик нетерпеливо перебил её:

– Сердце и останется сердцем! Сейчас не до него.

– Вот старый дурень! – вышла из себя старуха. – Жеребёнок тебя в голову лягнул, что ли? Куда уж тебе тянуться за людьми… Да чтоб им… Нет, нет, и не говори, и не заикайся. Не пойдёшь к станку…

– Нельзя, старуха, нельзя, – возразил Султан. – В другое время я бы не перечил тебе. Но на этот раз не могу. Хороший ли, плохой ли, но я человек советский. Не могу я стоять в стороне, когда на нас надвигается этакая чёрная туча… Дед Парамон десять лет как на пенсии, и то вышел на работу. А я ведь, видит Аллах, моложе его, куда моложе. Да и тебе не плохо будет, – схитрил он, – к рублю второй придёт. А ещё, скажу тебе, если мы здесь поможем, и Кашифджану[19] на фронте легче будет.

– Почему это на фронте, когда он в Казани? – перебила Султана жена и, поджав тонкие губы, впилась в него долгим, подозрительным взглядом.

– Не знаешь разве, как военный человек: сегодня здесь, а завтра на фронт отправили… – тихо, почти шёпотом сказал Султан.

– Или от старости разум потерял? И что ты только мелешь сегодня?..

Кашиф был их единственным ребёнком, оставшимся в живых из шести детей. Рос он баловнем, неженкой, получал от матери всё, что бы ни пришло ему в голову потребовать. Мать не