Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

выпускала его на улицу, если было чуть холодно, сыро или ветрено. Запрещала ему кататься со сверстниками на коньках: «Покалечишься, чего доброго, руки-ноги переломаешь». Если Кашиф отставал по каким-нибудь предметам в школе, мать нанимала ему в репетиторы соседей-студентов. Мягкий, слабохарактерный Султан не решался ввязываться в споры по поводу воспитания сына, и тот рос исключительно под наблюдением матери. Изредка выведенный из терпения Султан всё же говорил жене: «Портишь ты, мать, мальчика.

И кем ты хочешь воспитать его?»

Но Минзифа поднимала такой крик, что Шамгунов лишь отмахивался в ответ.

«Кашифджан, слава аллаху, весь в мать… не зимогор какой-нибудь без роду, без племени, вроде отца своего», – торжествующе заявляла тогда жена, давным-давно забыв, как перезревшая дочь муллы всеми правдами и неправдами домогалась хоть такого «безродного» жениха.

Когда началась война и выяснилось, что мобилизованный Кашиф останется в Казани, Шамгунов даже порадовался: «Ну и ладно, что всё так хорошо устроилось». Но гитлеровцы забирались всё дальше в глубь страны. И теперь Султан, задумчиво похаживая по комнате с заложенными за спину руками, всё чаще бурчал себе под нос:

– Да… вон они, дела, как обернулись…

«Бывает пора, когда и старое дерево зацветает», – гласит татарская пословица. Султан Шамгунов, в прямое подтверждение этой народной мудрости, впервые восстал против своей властной жены и пошёл работать к станку. С непривычки болели ноги, ныла спина, дрожали от долгого напряжения руки. Но старик не жаловался, общее настроение захватывало его всё сильнее.

Сегодняшний день особенно потряс его: письма фронтовиков-казанцев, товарищи по цеху, наперебой спешившие отдать родине свои скромные сбережения… Только теперь понял он, что воюет не только армия, воюет весь народ.

Старик читал газету, когда пришёл Кашиф.

– Вот хорошо… и отец дома, – радостно встретила сына мать. – Совсем рехнулся старик. Неделю домой не показывался.

Увидев сына, Султан Шамгунов отложил газету. Сняв очки, он внимательно оглядел Кашифа своими преждевременно потускневшими глазами.

– Садись, поговорим немного, – пригласил он сына. Кашиф небрежно опустился в кресло и, закинув ногу на ногу, стал заботливо осматривать, не забрызганы ли его до блеска начищенные сапоги.

– Надеюсь, разговор не будет особенно утомителен, папа? – со снисходительной усмешкой спросил он отца.

Султан помолчал немного, потом, будто окончательно решившись на что-то, снова надел очки.

– Сынок, я давно кое-что хочу спросить у тебя…

– Пожалуйста, папа.

– Долго ты ещё думаешь пробыть в Казани?

Кашиф недоумённо пожал плечами.

– Я человек военный, подневольный, – ответил он с таким видом, будто очень сожалеет, что его старый отец не понимает простых вещей. – Может, уеду завтра же, а может, останусь здесь до конца войны.

Султан, опёршись обеими руками о стол, медленно приподнялся и спросил, чуть вытянув шею:

– До конца войны?

– Я говорю – может быть.

– Может… быть…

Султан опустился на своё место, весь как-то сжавшись, точно став вдруг вдвое меньше. На узком, недавно бритом лице его резко выступили морщины, на правом виске часто-часто забилась жилка. Это бывало с ним обычно в минуты большого волнения. Придавив её пальцем, под ногтём которого виднелись остатки неотмытого машинного масла, с трудом подыскивая нужные слова и превозмогая внутреннюю нерешительность, он едва слышно проговорил:

– Ты, Кашифджан, хоть бы в другой город перевёлся… а то у всех на глазах…

Старику мучительно не хотелось обижать единственного сына, и вместе с тем он не мог не высказать тяжёлых дум, теснившихся в его мозгу.

Кашиф встал и подошёл к стеклянной горке, сплошь заставленной разными безделушками и посудой. Зеркало, висевшее на противоположной стене, отразило его аккуратно подстриженный затылок и белую, холёную шею. До армии Кашиф не позволял себе держаться перед отцом так бесцеремонно. Он побаивался его. Но, надев военную форму, Кашиф с облегчением почувствовал, что вышел из-под власти отца. Да и сам Султан стал смотреть на него как на взрослого.

– Я, кажется, надоел вам, папа? – опёршись плечом о шкаф, бросил Кашиф с подчёркнутым пренебрежением.

Ответ сына возмутил старика.

– Собственное дитя, каким бы оно ни было, не надоедает родителям, – сказал Султан, едва сдерживаясь. – Но, Кашифджан, – продолжал он уже более резко, – я начинаю краснеть за тебя перед людьми. Потом… мне кажется, ты слишком много приносишь продуктов и всего прочего. Неужели тебе столько положено по норме?

На мгновение Кашиф растерялся.

– Что, или отъелись? – наконец проговорил он обозлённо.

– Не то говоришь, сын… не то. Скажу тебе прямо: я сомневаюсь… добрым ли путём добываешь ты то, что приносишь в мой дом… Не обижайся на отцовские слова. У меня есть основания думать так… ведь один раз уже было, что ты чуть не пошёл под суд, ты сам говорил…

Кашиф покраснел.

– Понимаю, отец! – сказал он, встав на всякий случай в позу напрасно и до глубины души оскорблённого человека. – Что ж, если я такой недостойный сын, могу с сегодняшнего дня перестать ходить к вам. Солдату найдётся место где переночевать… – И Кашиф быстро вышел из комнаты, уверенный, что отец остановит его.

– Куда ты? – удивилась мать. – Сейчас самовар закипит. И обед готов.

– Я уже сыт… Прощайте… – И Кашиф с досады, что расчёт его не оправдался – отец и не думает удерживать его, сильно хлопнул дверью.

Минзифа побежала к мужу.

– Что случилось? Что ты наделал? – набросилась она, по обыкновению, на него. – За что выгнал единственного сына?

Обычно только отмахивавшийся от неё, как от осенней мухи, Султан вдруг вскочил на ноги и, стукнув кулаком по столу, закричал:

– Чтобы впредь от Кашифа не брать ни крошки! Слышишь?.. И эту, как её… Зямзям… спекулянтку… тоже не сметь пускать к нам! Чтобы порога не переступала, духу её чтобы не было! Понятно?

Старик так кричал, что Минзифа обомлела: она ещё ни разу не видела мужа в таком состоянии.

Растерявшемуся от неожиданности Кашифу ничего больше не оставалось, как вернуться в свою комнатку в госпитале, на улице Чернышевского. Это была вторая неприятность за этот день. Он избегал обычно заходить в палаты, где лежали раненые. Если же и случалось зайти по делу, старался выскользнуть оттуда как можно быстрее. Но сегодня в пятой палате его всё же успел остановить раненый, прибывший не так давно с фронта; обе ноги у него были в гипсе.

– Разрешите спросить, младший лейтенант, вас на каком фронте ранило? – добродушно обратился он к Кашифу.

– Я не раненый, я работник госпиталя, – нехотя промямлил Кашиф.

– Значит, врач? Верно, болели, что я вас ещё не видел?

– Вы ошиблись, я и не врач… Я…

Раненый вдруг вспыхнул:

– Какого же чёрта тогда вы здесь путаетесь? Разве не знаете, где сейчас должен быть