Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Никак, ещё один фашист отправился на тот свет с приветом от Гитлера? – спрашивал какой-нибудь шутник товарища, слушая повторяющееся в горах эхо выстрела.

Надвигалась полярная зима. Но теперь она уже никого не страшила. Бойцы знали, как вести себя с этой суровой гостьей, и встречали её во всеоружии. Но совсем неожиданно бригаду сняли с передовых позиций. Толки шли разные.

– Переводят во второй эшелон, на отдых, – говорили одни.

– Перебрасывают ближе к центру. Там скоро нужны будут войска – наступать на пятки удирающим любителям чужого «жизненного пространства», – высказывали предположение другие.

– Не иначе как на Ленинградский фронт отправляют… Пойдём там в наступление, – по-своему соображали третьи.

Но точной причины не знали даже и тогда, когда бригада выступила в поход.

Разведчики тронулись последними, уже глубокой ночью. Позади то и дело взвивались ракеты; как обычно, давали пулемётные, автоматные очереди ночные вражеские посты. Урманов вдруг остановился и тихонько сказал:

– Прощай, Заполярье, прощайте, горы.

Было почему-то грустно покидать эти суровые места, будто он кровно побратался с ними. Как бы прочитав его мысли, Верещагин заговорил, шагая рядом:

– Что ж, мы не подпустили врага к воротам нашего северного бастиона. Да и, возможно, мы ещё вернёмся сюда…

– Если даже и не вернёмся, годы эти запомнятся на всю жизнь, – проговорил Урманов задумчиво.

Верещагин в тон ему добавил:

– Да, могилы друзей и побратимов никогда не забываются.

2

Уже брезжил рассвет, когда бригада остановилась на отдых в нескольких метрах от шоссе Мурманск – Петсамо. По склонам сопок и даже в защищённых от сквозных ветров долинах ничего не росло, кроме чахлого кустарника. И только изредка где-нибудь на самой высотке вознесётся на однообразном тёмно-сером фоне Заполярья стройная одинокая сосна, удивляя своей неповторимой красотой.

Днём на шоссе даже отдельным машинам разрешалось появляться лишь в исключительных случаях, – в воздухе неотвязно висели гитлеровские разведывательные самолёты. Тем более необходимо было скрыть от врага переброску войск.

Бригада разместилась в землянках, оставшихся здесь ещё с сорок первого года. Галим уже стягивал сапоги, как вдруг его вызвали к капитану Сидорову.

Около землянки начальника черноусый, толстый солдат-украинец, связной Наливайко, раздувал неведомо где раздобытый старинный, с небольшой кривой трубой утюг. Утюг! Что может иметь более мирный вид! Галим сразу вспомнил мать, свой любимый чёрный костюм, выутюженный её трудолюбивыми руками, весь тот далёкий домашний мирок, по которому не раз тосковало в этих каменных землянках, почти склепах, его солдатское тело, постоянно пронизываемое знобкой сыростью. Как попал этот утюг в Заполярье? И почему он оказался в руках этого толстяка украинца?

– Ты что тут колдуешь, Наливайко? – спросил Урманов.

– Вот собираюсь гладить капитанову гимнастёрку да брюки. «На свидание, говорит, еду». Любит пошутить надо мной капитан. Да никак не горит эта бесова душа.

– Капитан у себя?

– Заходи, ждёт.

Заложив руки назад, Сидоров быстрыми, нетерпеливыми шагами ходил взад и вперёд по узкой землянке. На столе, едва державшемся на курьих ножках, горел огарок свечи, и при его скудном свете голые сырые земляные стены выглядели ещё непригляднее. Потолок был так низок, что даже невысокому Сидорову приходилось втягивать голову в плечи, отчего он походил на горбатого.

– Собирайся… в командировку, – коротко бросил Сидоров, лишь только Урманов показался в дверях.

Галим молча, не двигаясь, продолжал вопросительно смотреть на капитана. Первый раз он не понял своего командира. Он привык выслушивать от него только одно приказание: «Собирайся в разведку».

Капитан не любил повторять своих распоряжений, но сейчас, поняв причину недоумения Урманова, весело усмехнулся.

– Что значит жить среди каменных скал. Перестали понимать человеческую речь, – шутя покачал он головой и объяснил, что он, капитан, и Урманов будут провожать командира бригады до штаба фронта.

– Теперь понял, товарищ капитан, – козырнул Урманов.

– Но чтобы никому ни слова! – Капитан приложил палец к губам и снова принялся ходить из угла в угол.

Дни поздней осени везде коротки. Но осенний день на Севере поистине короче воробьиного носа. Серый, пасмурный, он будто и не день вовсе, а случайный просвет среди ночи, – только появившись, уже торопится уйти. Пока Галим получал аттестаты и паёк да приводил себя в порядок, уже подкрались сумерки. Начал накрапывать мелкий, словно из сита, дождик, потом его сменил снег. Но снег не держался, а тут же таял.

Машина уже стояла у землянки командира бригады, Ильдарский и Сидоров сели в заднюю кабину, Урманов – рядом с шофёром.

Надсадно воя и неуклюже переваливаясь с боку на бок, машина выбралась на шоссе, и шофёр дал полный ход. Дорога колесила, огибая сопки, то поднимаясь в гору, то образуя спуск. От защищённых синими колпачками фар впереди бежало небольшое светлое пятно.

А вокруг была такая тьма, что казалось, машина мчится по подземному тоннелю, с потолка которого льётся вода. Только на поворотах свет фар скользил немного в сторону, и тогда из темноты выступали каменные склоны сопок. То и дело в светлом пятне возникали встречные грузовики, также с замаскированными фарами. Чтобы не столкнуться на узкой дороге, шофёр почти не снимал руки с сигнальной кнопки.

Галим тщетно пытался узнать местность – ведь он проезжал здесь ранней осенью 1941 года, – но всё поглощала тьма. Лишь когда машина подкатила к шлагбауму, совершенно неожиданно выступившему из темноты, и пожилой солдат в плащ-палатке стал при свете фонаря проверять документы, Галим наконец сориентировался: уже недалёк залив, а за заливом Мурманск. Машина на тормозах осторожно спустилась под гору и остановилась у небольшого финского домика.

– Эй, кто там? – выкрикнул из темноты сиплый голос. – Поторапливайтесь, катер отчаливает.

По шатким мокрым подмосткам все трое пробрались на баржу, с баржи – на катер. Полковник и капитан поспешили укрыться в трюме, Галим, несмотря на непогоду, остался на палубе.

– Родным морским воздухом хочешь подышать? – не то посочувствовал, не то подтрунил Сидоров, скрываясь в люке.

Но Галим ничего не слышал. После долгих месяцев сухопутной жизни снова почувствовать под ногами знакомую дрожь палубы, ловить привычным ухом морские команды, а глазом – силуэты могучих кораблей, стоящих на якоре, и снующих между ними моторных лодок – было для Галима настоящим праздником. Он наблюдал за моряками, стоявшими на вахте, и щемящая тоска по морю, которая как-то утихла среди каменных скал, постепенно снова завладевала его сердцем.

Катер замедлил ход – подходили к причалу.

Немало поплутали они по грязным, узким закоулкам, пока добрались до центра города. Потом долго стучали в дверь гостиницы.

Наконец их впустили в полуосвещённый просторный вестибюль.

– Батюшки,