Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

сколько грязи принесли, – сказала дежурная, глянув на их сапоги, и торопливо подсунула им под ноги половичок. – Вытирайте хорошенько. Разве можно вас в комнату пустить с такими ногами!

Они попробовали отшутиться, но дежурная оказалась женщиной суровой и неулыбчивой.

Второй этаж был ярко освещён. Дежурная отвела им здесь одну большую комнату. Когда она ввела их туда и включила свет, все трое невольно остановились у порога. Огромное зеркало, ковры, кровати с белоснежными подушками.

– Ну как, Урманов, не кажется тебе, что здесь немного почище, чем в наших землянках? – весело усмехнулся полковник.

Галим ответил широкой улыбкой.

С тех пор как стал солдатом, Галим ни разу не видел себя во весь рост в зеркале. И сейчас удивлённо рассматривал себя.

Действительно, военный человек, отражавшийся в зеркале, мало походил на того розовощёкого юношу в бостонке и чёрных, безукоризненно отглаженных брюках, который только что окончил десятый класс, или курсанта-морячка в широких брюках и форменке со снежно-белым воротником и как-то особенно лихо сдвинутой чуть наперёд и набок бескозырке. Стоявший перед ним в зеркале человек сильно вытянулся, раздался в плечах. Лицо, загорелое и обветренное, стало суровым. Да и глаза были не прежними, беспечно любознательными. К вискам от них пролегли первые морщинки.

– Урманов, в ванну, – сказал капитан Сидоров, проходя мимо с обмотанной полотенцем головой.

– Смотрите, пожалуйста, есть ещё на свете ванны! – удивлённо воскликнул Галим с какой-то почти детской радостью.

Погрузившись по горло в сверкающую белизной ванну и нежась в тёплой воде, Галим забыл про все солдатские беды.

Часов в десять вечера они сели в битком набитый поезд. Ехали в вагоне большей частью люди военные. В их разговорах то и дело мелькало недавно сбившее Галима с толку слово «командировка».

Наблюдая соседей, Галим заметил в проходе маленькую, угрюмо копошившуюся над своими вещами старуху и уступил ей своё место.

– Вот спасибо тебе, сынок, вот спасибо, – приговаривала, усаживаясь, старуха, и лицо её, всё в мелких морщинках, осветилось благодарной улыбкой. – Уж прости, что я тебя утруждаю. Солдатикам-то теперь больше всех достаётся, а я тебе передохнуть помешала…

Глаза её так обесцветило время, что трудно было определить, какими они были прежде. Голову старухи покрывал платок в чёрных и белых квадратиках. Чёрная шуба топырилась в поясе густыми сборками, а на груди была расшита жёлтым узором, характерным для поморов.

Угрюмая с первого взгляда, старуха оказалась весьма общительной спутницей. Говорила она негромко, часто делая короткие паузы, чтобы перевести дыхание, и мерная речь её как бы вливалась в такой же мерный перестук колёс на креплениях рельсов. Сдержанная боль слышалась в её голосе, когда рассказывала она, как бомбили фашисты Мурманск, как рушились на её глазах дома, как погибали женщины, дети, старики. Но Галим уловил в её голосе нотки, говорившие о том, что война не запугала старуху.

– Небось страшно, бабуся, когда бомбы падают? – нарочно выпытывал он её.

– Страшно, ой как страшно! – ответила она, заправляя под платок свои седые волосы. – Но только нельзя бежать от бомбы.

– Почему же?

– А вот почему. Вышли это мы раз с соседкой, Прасковьей Ивановной, стоим в очереди за хлебом, значит.

А тут – откуда ни возьмись – немец. И, конечно, стал бомбы кидать. Визжит, как поросёнок под ножом, эта их бомба. Ужас какой, не приведи бог! Прасковья Ивановна моя возьми да и побеги. Да разве убежишь от неё, от бомбы-то? Да ещё старуха! Известное дело, как старуха бежит. Ну… я ей кричу: дескать, не беги, ложись, соседка. А она, бедняжка, то ли недослышала меня, то ли испугалась уж очень – всё бежит да бежит. Сама-то я не посмотрела, что в яме вода, подобрала свои юбки – да и плюх в самую воду. Ну, со мной ничего и не стряслось, только вымокла малость. А уж как осколки свистели, почитай над самой головушкой. Нет, бомбы не надо бояться. Вон моя внучка – это, значит, Володи моего дочь, – как тревога, лезет на крышу. Сколько она этих зажигалок потушила! Одну даже домой приволокла. Да воняла очень, ну я и выбросила её вон.

– Ну а соседка как же? – напомнил ей Галим.

– Убило тогда её, беднягу, вечная ей память. Да ведь и то сказать, сама виновата… Вот как.

Старуха ехала до станции Полярный Круг, где дочь её работала, как видно, метеорологом. «Предсказывает она, когда будет дождь или там пурга», – на свой лад объясняла словоохотливая старушка. Дочь собиралась рожать, и бабка торопилась принимать внука.

Капитан Сидоров, лежавший на верхней полке и прислушивавшийся к разговору, пошутил:

– Да разве во время войны положено рожать, бабушка?

Старуха покачала головой и, глядя на капитана снизу вверх, заговорила:

– А как же, сынок? Жизнь, она не смотрит, что война идёт, она продолжается. Жизнь-то, её и французский царь не смог остановить, и у Гитлера против неё силы нет. Она своим чередом идёт. Только бы роды прошли благополучно, справим крестины – лучше быть не может. Назло супостату! Уж я, греховодница, – мягко улыбнулась бабка, – и имечко загадала дитятке. Если будет девочка, назовём Таней – под Москвой воевала такая партизанка, – а если мальчик – Николаем.

– Почему Николаем? Николай – это же царь был.

– Ой, сынок, что ж я, полудурья, что ли, назвать дитя царским именем! Да наш народ давно уже и думать забыл про царя. Этот, мой Николай, совсем другой человек, герой-лётчик, тот, что свой горящий самолёт прямо на немцев пустил…

На прощание полковник Ильдарский распорядился выделить старухе консервов и колбасы – на крестины.

– Ты мне, бабуся, не говори спасибо, не за что, – пожимал полковник руку растроганной бабке. – Ты воспитай родине внука или внучку смелым человеком, вот тогда тебе народ скажет спасибо – и за дело.

Галим помог старухе сойти, вынес на площадку её вещи, она пожелала ему одолеть злого врага и вернуться живым-здоровым к отцу и матери, и поезд тронулся. По обеим сторонам железнодорожного полотна стеной стоял теперь лес, в лесу уже лежал снег. В Мурманске благодаря Гольфстриму погода была куда мягче и теплее.

– Да, несгибаем характер у русского человека, – задумчиво произнёс Ильдарский. – Смотрит старуха в будущее, говорит о крестинах, думает об именах. Полезно побеседовать с таким человеком. Точно кислороду надышался. Золотая старуха!

На другой день под вечер они уже были на месте.

Как-то утром, уходя опять с Сидоровым в штаб фронта, полковник разрешил Галиму побродить по городу, с условием, чтобы в двенадцать ноль-ноль быть дома.

Галима давно мучило любопытство, что за дело у полковника в штабе