Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Главный врач пояснил: врачебная комиссия нашла, что мичман по состоянию здоровья больше не годен к корабельной службе. Андрей Александрович спросил моряка, на каком корабле он числился. Шалденко ответил. Но на вопрос Жданова о семье он вдруг опустил голову, на какую-то секунду задержался, потом глухо, с трудом глотая воздух, проговорил:

– Всех… до одного…

В большой палате стало так тихо, что Шалденко показалось – его вторично контузило.

Тишину нарушил Андрей Александрович.

– Разделяю ваше горе, товарищ мичман, – сказал он. – Не отчаивайтесь, вы будете служить на своём корабле. – И пожал Шалденко руку.

Мичман сделал шаг в сторону, пропуская товарища Жданова, да так и замер, не в силах справиться с охватившим его чувством.

Когда Андрей Александрович приблизился к кровати, у которой стояла Мунира, главный врач представил её Жданову и в нескольких словах доложил о её работе.

Жданов посмотрел на зардевшуюся девушку своими глубокими и, Мунире показалось, чуть печальными глазами.

– Спасибо, товарищ Ильдарская! Спасибо за помощь, оказанную защитникам Ленинграда! – И, сообщив, что она награждается орденом Красного Знамени, прошёл к раненым.

Мунира осталась стоять. От наплыва чувств из глаз её брызнули слёзы, и она, чтобы не показать их, отвернулась в сторону.

Время перевалило за полночь. Дежурство на этот раз выдалось спокойное, и уставшая за день Мунира дремала, склонив голову на диванную подушку. Чуть скрипнув дверью дежурки, в щель протиснулся раненый. Завернувшись в тёплый синий халат, он осторожно опустился на стул.

На улице, как и все эти дни, злобно выл западный ветер. Мороз крепчал, комната заметно остывала. Раненый поплотнее стянул открытый ворот халата на своей татуированной груди и бесшумно придвинулся к печке. Так он сидел долго, молча наблюдая за Ильдарской.

– Устала, бедняжка… – прошептал он сочувственно. Голова Муниры сползла со своей опоры. Девушка вздрогнула и открыла глаза.

– Кто здесь? Что случилось? – с тревогой спросила она.

– Это я, товарищ военврач, не пугайтесь…

– Шалденко? Почему вы не спите в такое позднее время?

– Не спится мне… Завтра, спасибо товарищу Жданову, возвращаюсь в строй, на свой корабль. Вот и волнуюсь. Небось товарищи забыли и думать обо мне.

– Забыть вас нельзя, Шалденко. Вы хороший человек.

– Вот так-то, бывало, и товарищи скажут. Да ведь, что бы ни говорили, сам-то себя лучше знаешь. Не всё и не всегда у моряка гладко бывает… А впрочем… оставим пока мой вопрос. Извините за беспокойство, но сегодня я зашёл совсем по другому поводу… Товарищ военврач, вот всё сдаётся мне, что я где-то вас уже видел. Но где – убей, не помню. В Архангельске вы не бывали?

– Никогда, – покачала головой Мунира.

– А в Таллине?

– И в Таллине не была. Я и в Ленинграде-то всего несколько месяцев. Наверно, во сне видели, а приняли за явь, – безобидно улыбнулась Мунира.

– Не может быть, чтобы во сне, – протянул Шалденко, но вдруг в серых глазах его заиграли смешливые огоньки. – А что? Ничего не было бы странного, если бы и приснились, – сверкнул он ровными белыми зубами. – Вы ведь, не тем будь помянуты, два раза меня резали. Нет, кроме шуток, если бы не вы, никто бы меня не уговорил второй раз под нож лечь. Руки ваши какие-то особенные.

– Чем же особенные? – засмеялась польщённая Мунира.

– Не могу я объяснить по-учёному, но только это действительно так.

Шалденко зябко поёжился и ещё ближе придвинулся к печке.

– Вам холодно, Шалденко? Идите ложитесь.

– Всё равно мне сегодня не уснуть, Мария Мансуровна. Не будете сердиться, если я задам один нескромный вопрос? Мне говорили, что вы татарка. Правильно это?

– Правильно. Ну и что?

– Когда я служил в Северном флоте, у меня был друг, тоже татарин. Смелый парень… и человек хороший…

– Да? – спросила Мунира, чтобы не обидеть моряка молчанием.

– Урманов была его фамилия.

– Урманов? – вспыхнула Мунира и схватила Шалденко за руку, – Урманов? А звали его как?

– Галим.

– Галим? Шалденко, дорогой… когда вы его видели в последний раз? Где? Да говорите же скорее!

И Шалденко рассказал Мунире, что они с Галимом служили на подводной лодке, что лодка их затонула у берегов Норвегии; рассказал, как погиб экипаж, что спасло его, Галима и ещё пятерых товарищей, как выбрались они в конце концов к своим.

– Урманов, Верещагин, Ломидзе… какие были бесстрашные ребята!

Вдруг он хлопнул себя по лбу:

– Вспомнил! Вот откуда знакомо мне ваше лицо!

Я видел вашу карточку у Урманова… Да, да… Мы сидели в отсеке, он писал письмо… Ломидзе увидел у него вашу карточку и показал мне…

Всегда бывает как-то особенно тепло на душе, когда, толкуя о том о сём, двое мало знающих друг друга людей находят вдруг общего знакомого. Но если это вдобавок не просто знакомый, а для одного – фронтовой друг, для другого же – любимый, то вам станет ясно, какой живой оборот принимает их беседа, сколько здесь нетерпеливых вопросов друг к другу. Мунира и не заметила, как пролетела ночь. Она так много узнала о Галиме и его товарищах, словно сама плавала на подводной лодке в Баренцевом море, топила вражеские транспорты, лежала на грунте, задыхалась от нехватки воздуха…

Ведь она же ничего не знала ни о гибели подводной лодки, ни о том, как Галим и его товарищи скитались среди пустынных норвежских скал, как потом пробирались они через мрачные финские леса, как пошли с пограничниками на прорыв фронта… Галим необычайно вырос в глазах Муниры. «Милый!.. Вот, оказывается, что ты пережил, через какие испытания прошёл. И хоть бы словечком обмолвился! Наоборот, всё уверял, что ему не грозит никакая опасность!»

Наутро Шалденко выдали морскую форму. Облачившись в неё, он сразу преобразился. Глядя на этого подтянутого, радостно улыбающегося моряка, никому бы и в голову не пришло, что ещё вчера он бродил по госпиталю бледный, унылый, зябко поёживаясь от лихорадочного озноба.

Мунира провожала его.

– Прощайте, будьте здоровы, Шалденко! Желаю вам всякой удачи, – остановилась она на последней ступеньке широкой мраморной лестницы.

– Спасибо, что вылечили, товарищ военврач. Всю жизнь помнить буду, что обязан вам жизнью…

– Если встретите Урманова, напишите… непременно!

Шалденко лихо козырнул и распахнул стеклянную дверь. Мунира, прислонясь к перилам, долго смотрела ему вслед.

4

Галим уже знал, что их бригада перебрасывается на Волховский фронт. Капитан Сидоров остался в Волхове – встречать батальоны, которые скоро должны были прибыть сюда, а полковник направился дальше, в штаб той армии,