Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Вернувшись из штаба, комбриг спросил его:

– Полетишь со мной в Ленинград?

Да, полковник именно не приказал, а спросил.

В Ленинград! Да разве может Галим отказаться?.. Но вдруг карие глаза его блеснули смятением, пресеклось дыхание. Уж не выдал ли он чем-нибудь свою мечту, не подшучивает ли над ним полковник? Нет, Ильдарский был серьёзен. Серьёзен и озабочен.

Немногословный полковник, по своему обыкновению, не сказал, зачем летит в Ленинград. Да и какое это могло иметь сейчас значение для Галима?

Когда они приехали на аэродром, самолёт уже ждал их. Урманов впервые поднимался в воздух. От гула моторов заложило уши. Машина покатилась по лётной дорожке, и в ту же минуту самолёт оторвался от земли и взмыл в воздух. Но очень скоро Галим освоился с чувством высоты, более того, оно пьянило его гордым сознанием могущества человеческой мысли. Ему захотелось смеяться, петь, распахнуть этому воздушному океану объятия. Он совершенно забыл о возможности вражеского нападения. С жадным любопытством рассматривал он совершенно по-новому представшую ему землю. Сплошные чёрные квадраты лесов перемежались там с такими же сплошными светлыми полянами. Иногда было видно, как по дороге, тянувшейся еле заметной лыжнёй, со скоростью муравья ползли автомашины, величиною поменьше спичечной коробки. Вот под крыльями самолёта поплыло сплошное, без единого пятнышка, снежное море. «Над Ладогой летим», – сообразил Галим и до боли в глазах старался разглядеть на нём знаменитую «дорогу жизни», но так ничего и не увидел. Вот из синей мглы стали вырисовываться шпили зданий, заводские трубы, а спустя несколько минут взгляду открылась величественная панорама города. «Неужели мы уже над Ленинградом?» Не успел Урманов утвердиться в своей мысли, как самолёт, не делая обычного круга над аэродромом, пошёл на посадку.

Выйдя из самолёта, комбриг обнажил голову и постоял минуту в глубокой сосредоточенности. Урманов вспомнил, что Ильдарскому должен быть особенно дорог этот героический город – ведь он гордился его стойкостью не только как советский гражданин, но и как депутат, которого ленинградцы почтили своим доверием.

Молчал Ильдарский и тогда, когда ожидавшая на аэродроме машина мчала их по ленинградским улицам. Разрушенные дома. Широкие площади, запруженные баррикадами, в которых оставлены только узкие проёмы для машин. Всюду противотанковые надолбы, эскарпы. Почти в каждом подвале – тёмные глазницы амбразур.

Снег не убран. Ветер гнал по пустынным улицам клочки обгорелых обоев, обрывки проволоки, покоробленные огнём листы железа. Ильдарскому, много лет жившему в Ленинграде и видевшему строгую красоту его прямых улиц во всём блеске чистоты мирного времени, было больно видеть раны, нанесённые городу озверевшим врагом. Да, фашисты обстреливали и бомбили Ленинград поистине с сатанинским хладнокровием – ведь они знали, что в этом огромном городе каждый снаряд найдёт себе жертву! «Надо как можно скорее освобождать город», – всю дорогу билась в его мозгу нетерпеливая, неотвязная мысль.

Машина привезла их к штабу Ленинградского фронта.

– Полковник Ильдарский? Пожалуйте к товарищу Жданову, – встретил комбрига оперативный дежурный.

И они пошли по коридору, устланному ковровой дорожкой, в глубь здания.

Вскоре дежурный вернулся и, открыв маленькую боковую дверь, крикнул:

– Барабанов!

Из двери выскочил ефрейтор с веснушчатым круглым лицом.

– Есть ефрейтор Барабанов!

– Проводи старшину в гостиницу, в сорок восьмую комнату.

– Есть проводить в гостиницу.

– А вам, товарищ старшина, полковник приказал, никуда не отлучаясь, ждать там его возвращения.

По дороге в гостиницу Галим назвал ефрейтору номер госпиталя, где служила Мунира, – не может ли он сказать, где находится этот госпиталь?

– Да это же совсем рядом, рукой подать! – охотно отозвался ефрейтор. – Как выйдешь, пройдёшь квартал прямо, повернёшь направо и опять пройдёшь квартал, да ещё квартал – и тут тебе и будет госпиталь.

Галиму впору было броситься на поиски Муниры тут же. Но Ильдарский вернулся лишь через два часа. Провожал его всё тот же ефрейтор.

– Ну, как устроился? – машинально спросил полковник Галима, помогавшего ему снять шинель.

– Не сравнить, конечно, с нашими ласточкиными гнёздами, товарищ комбриг.

Ильдарский подошёл к окну, рассеянным взглядом обвёл заснеженную улицу, большие серые дома.

– Товарищ полковник, я вам тут закусить приготовил. Горячий чай есть, – торопился вырваться на свободу Галим.

– Подожди, Урманов…

До сознания Галима наконец-то дошло, что полковник не то озабочен, не то взволнован.

Андрей Александрович беседовал с Ильдарским около часа. Полковник обратил внимание на глубокую линию, прорезавшую широкий лоб Жданова, и подумал: «Много забот падает на его плечи». Разговор шёл о подготовке к прорыву блокады Ленинграда, об идее прорыва ударом из осаждённого города, о взаимодействии фронтов и родов войск, о задачах, стоящих в связи с этим перед общевойсковыми командирами.

Уйдя с головой в боевые будни бригады, Ильдарский до сих пор обыкновенно думал о взаимодействии применительно к своей бригаде и главным образом в пределах связи её с соседними частями той армии, куда она входила, и только после беседы со Ждановым стал полностью отдавать себе отчёт во всей огромности и размахе стратегической мысли, сплачивающей, аккумулирующей неиссякаемые силы народа и мудро направляющей его волю к победе. Он был поражён размерами подготовляемого удара. Конечно, Жданов говорил подробно только о том, что непосредственно касалось Ильдарского как представителя другого фронта и как депутата Верховного Совета от трудящихся Ленинграда, об остальном он упомянул только в общих чертах. Андрей Александрович осветил перед ним не только практические стороны вопроса, но и смысл нынешней войны, причины медлительности союзников. Ильдарскому стало даже как-то не по себе, что за повседневными делами он сам недостаточно глубоко задумывался о сущности этой великой народной войны.

А в конце беседы, уже вставая из-за стола, Андрей Александрович неожиданно спросил его:

– У вас есть дочь, Мансур Хакимович?

– Да, – ответил полковник, холодея от мысли, что с дочерью что-то неладно.

От Жданова не ускользнула тревога Ильдарского.

– Вы не волнуйтесь, – поспешил он успокоить полковника. – Я видел вашу дочь совсем недавно. Вы знаете, где находится госпиталь, в котором она работает?

Жданов тут же назвал адрес и телефон госпиталя. Среди тысячи дел и забот не забыть даже о такой мелочи! Это буквально потрясло Ильдарского.

Выйдя из кабинета Жданова, Ильдарский немедленно связался с госпиталем. У него перехватило дыхание, когда он услышал ослабленный расстоянием голос дочери.

А Мунира нетерпеливо дула в трубку, повторяя:

– Папа!.. Папа!.. Ты слышишь меня?.. Папа!..

– Мунира… родная… еду к тебе… сейчас же еду… – только и смог проговорить он сдавленным голосом.

На полдороге к госпиталю они угодили под артобстрел. Ильдарский приказал шофёру не останавливаться, и машина среди грохота и обломков вихрем проскочила обстреливаемый участок.

Мунира ждала его