Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

на лестнице. Мансур Хакимович не сразу узнал дочь. Он оставил её тоненькой, цветущей, весёлой девушкой в лёгком платье, а теперь перед ним стояла молодая, в военной форме, женщина.

В лице Муниры появилась новая чёрточка, оно стало более волевое, и вокруг тёмно-карих глаз обозначились едва заметные морщинки. «Недосыпает, бедная», – отметил Ильдарский про себя.

Ему стало горячо от пронзившего сердце отцовского чувства. С бережной лаской он обнял и поцеловал дочь.

– Знаешь, кто дал мне твой адрес? – улыбнулся Ильдарский. – Товарищ Жданов!

– Андрей Александрович! – воскликнула Мунира.

И, заново переживая то, что пережила в тот памятный день, она рассказала отцу, как после тяжёлого артиллерийского налёта посетил их госпиталь товарищ Жданов, сколько внимания и души проявил он к раненым, да и к ней, Мунире. Не забыла, конечно, упомянуть и о награде.

Мунира осторожно, стараясь не выдать своего волнения, спросила отца, не знает ли он «случайно» разведчика Урманова Галима… Он служит в его бригаде… это её, Муниры, школьный товарищ.

– А что мне будет за это? – уже надевая шинель, ответил вопросом на вопрос Мансур Хакимович.

– Ах, какой ты, право! – покраснела Мунира. – Ну, просто хочу знать о друге детства.

Когда отец сказал, что Галим приехал с ним в Ленинград, по лицу девушки разлилось такое радостное смятение, что, не спеши так Ильдарский, он легко разгадал бы тайну дочери. Но Мансур Хакимович лишь пообещал – если это доставит ей удовольствие – приехать вечером с Урмановым.

…И теперь, глядя на заснеженную улицу, на большие серые дома, Ильдарский всё ещё мыслями был с дочерью.

Тишину разорвал телефонный звонок. Послушав, Урманов передал трубку комбригу.

– Полковник Ильдарский слушает. Понимаю… Я готов. Выезжаю.

Положив трубку, полковник приказал приготовиться и Урманову.

– Возьми автомат, – добавил полковник, – на передовую поедем. А ведь я успел побывать у Муниры, – уже в дверях поделился он с Урмановым. – О тебе спрашивала. Вечером вместе съездим к ней.

И вот они уже опять мчатся по ленинградским улицам, с незнакомым майором в качестве сопровождающего. Не успел Галим подивиться – неужели они так, на машине, и на передовую въедут? – как она, резко затормозив, остановилась в одном из переулков за городской заставой.

– Доехали! – сообщил майор. – Вот за теми домами, – показал он чуть вперёд, – начинается передовая.

На переднем крае они задержались дольше, чем думали. Командир дивизии, небольшого роста, с седой головой и нависшими чёрными бровями генерал, не скрывая гордого удовлетворения, долго водил полковника по лабиринту траншей, подробно показывая своё хозяйство. Всё здесь было иначе, чем в Заполярье, крепче, мощнее и до предела насыщено огневыми средствами.

– Как противник? – коротко осведомился Ильдарский.

– Злится, – ответил генерал и, усмехнувшись, добавил: – Однако прежнего нахальства уже нет. Отучили. Больше палит по мирным домам.

Взгляды Ильдарского и Урманова невольно устремились на разбитые вражескими снарядами каменные громады.

Долго и любовно говорил генерал о своих артиллерийских позициях. Все орудия стояли в особых укрытиях, из которых, по мере надобности, с молниеносной быстротой выкатывались для стрельбы.

После осмотра переднего края генерал пригласил полковника к себе. Галим остался у разведчиков, расположившихся глубоко в земле, в просторном сводчатом помещении. Они расспрашивали его о суровом Заполярье. Галима же интересовало, как добывают ленинградские разведчики «языка». Тут собеседники Галима посмотрели в дальний угол.

– Жалко будить ребят, – сказал один из них, – они б тебе свеженький случай рассказали: только сегодня ночью приволокли фрица…

Если бы говорившему пришло в голову назвать фамилию командира действовавшего ночью отделения, Галим узнал бы, что в том дальнем углу отдыхает его дружок, неугомонный мечтатель Ильяс Акбулатов. Но бывает иногда в жизни такое – товарищей отделяет друг от друга всего несколько шагов, а они даже и не подозревают об этом.

В гостиницу они вернулись уже затемно, и только собрались ехать к Мунире, как полковника срочно вызвали в штаб фронта. Галим нетерпеливо ждал его, надеясь попасть к Мунире ещё сегодня. Но прошёл час, два, три, а полковника всё не было. По радио объявили воздушную тревогу – начался ночной налёт немецкой авиации.

Полковник вернулся только на рассвете. Отказавшись от ужина, он повалился на постель, попросив Урманова разбудить его через два часа.

В эту ночь Галим не сомкнул глаз – Мунира была почти рядом, а он всё не мог увидеть её; между тем каждый час грозил вновь и надолго разлучить их.

Урманов разбудил полковника, как он приказал, – ровно через два часа. Приняв душ и наспех проглотив стакан крепкого, как дёготь, чая, Ильдарский снова отправился в штаб. Уже на пороге он сказал Урманову:

– Хочешь, сходи к Мунире. Я тоже во что бы то ни стало постараюсь урвать свободную минутку, чтобы ещё раз повидаться с ней. Ну а если уж не смогу, в половине четвёртого будь здесь. Возможно, уедем. – И дал Галиму точный адрес Муниры.

Не успел полковник закрыть за собой дверь, как Галим уже стоял перед зеркалом, одёргивая шинель. Ещё через минуту он шагал по улице.

Мостовая и тротуары чуть не по колено завалены были выпавшим за ночь снегом. Путь часто преграждали целые торосы смёрзшегося щебня и обломков. «Совсем как на Северном полюсе», – подумал Галим. То тут, то там громоздились безжизненные трамваи и автобусы, будто смертным покрывалом прикрытые белой снеговой шапкой.

Из-за обрушившихся стен улицы местами были труднопроходимы. Тянувшие за собой маленькие санки, измождённые, укутанные во что придётся до самых глаз ленинградцы привычно обходили завалы, и по их лицам нельзя было понять, результат ли это сегодняшней ночной бомбёжки или давнишние разрушения. На санках везли – кто плещущуюся в детской ванне воду, кто гробик, кто укутанную одеялами обессилевшую старуху.

Мимо Галима тихо прошла, прижимая к груди ребёнка, совсем молоденькая женщина. Галим обернулся ей вслед. Теперь она стала, прислонившись спиной к железной решётке ворот, и вдруг медленно сползла на снег. Ребёнок откатился в сторону и заплакал. Галим подбежал к ним одновременно с оказавшейся тут же пожилой женщиной.

– Что с ней? – тревожно спросил он.

– Умерла… с голоду. Из нашего дома… – И, взяв ребёнка на руки, женщина вошла в ворота.

Галима даже качнуло. Немало видел Галим смертей. Смерть боевого товарища, только что шагавшего с тобой рядом, всегда оставляет в душе неизгладимый след.

И всё же то была гибель воина, державшего в руках оружие. Но смерть от голода молодой матери, оставившей беспомощного ребёнка… Галим невольно крепче сжал автомат.

На одной из улиц Выборгской стороны Галима остановил старик, нёсший пустое зелёное ведёрко. Металлическая пыль, пропитавшая поры его лица, натруженные узловатые руки – всё говорило