Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

«Спокойствие, спокойствие, снайпер Халидова». Ах, если бы видели всё это её подруги и друзья, её Хафиз!.. Думает ли он сейчас о своей маленькой Ляле? Чувствует ли, как ей достаётся?..

Сколько длился огонь немцев, Ляля не знала, но ей показалось, очень долго. А может быть, огонь не прекратится, пока пуля или осколок не настигнет её, свернувшуюся под снегом в такой маленький-маленький клубочек. Смерть?.. Нет, нет! Она не может умереть, не дождавшись полного освобождения родины от врагов.

И после этого она будет жить долго-долго, жить счастливой, полной жизнью… Пусть только чуть стихнет огонь, она уйдёт из этого адского места.

Но вот смолкли пулемёты, перестали рваться мины, а Ляля всё не уходит. Подняв голову, она опять не сводит глаз с тропы.

Солнце уже село, тени исчезли. Темнеет всё больше, скоро уже и стрелять будет трудно. А на тропе всё никакого движения. Но ведь должны же они прийти подобрать убитых!

Стужа опять проникает, кажется, к самому сердцу. Дрёма опять смежает глаза. Ах, как не хочется поднимать веки… Что это?.. По обочине тропинки движутся в направлении к трупам две ползущие тени. По длинной гусиной шее Ляля узнала в одной из них убежавшего от неё гитлеровца. Снова один за другим раздаются два выстрела, снова Ляля кубарем скатывается вниз, только на этот раз она направляется прямо к поваленному дереву. На сегодня хватит.

Когда Ляля распахнула дверь в свою землянку, оттуда клубами вырвался наружу тёплый воздух.

– Как дела? – шагнул навстречу Ляле немолодой, среднего роста рыжеусый сибиряк, старший сержант Ширяев.

Это он обучил девушку снайперскому искусству и поэтому особенно заинтересованно следил за её успехами.

– Четверо! – устало бросила Ляля, стаскивая с себя маскировочный халат и полушубок и оставшись в ватных брюках и телогрейке, подпоясанной кожаным солдатским ремнём. На ремне висел кинжал с серебряной ручкой, что подарил ей известный в полку гармонист и балагур, её земляк, связист, ефрейтор Шагиев.

Приведя себя в порядок, она уже принялась было, по обыкновению, подробно рассказывать, как всё происходило, но вдруг осеклась, увидев рядом с Ширяевым разведчика Грача. Только тут она обратила внимание, что Ширяев стоит перед ней в меховой шапке и полушубке.

– Товарищ старший сержант, вы собираетесь уходить?

– Да, пожелай успеха! – сказал Ширяев и потянулся за маскировочным халатом.

Ляля помогла ему натянуть халат на полушубок.

– Ни пуха вам обоим, ни пера! – пошутила она, обернувшись к разведчику.

Но Грач, поводя плечами, смотрел в сторону. Лялю удивило, что обычно любивший позубоскалить разведчик сегодня был непривычно серьёзен.

– Что с тобой, Грач, птица весенняя? – попыталась она расшевелить разведчика. – Уж не получил ли наряд вне очереди от старшины?

Пропустив и эту её шутку мимо ушей, Грач нетерпеливо обратился к Ширяеву:

– Пошли, что ли, Петя?

– Пошли, пошли. Обед твой на печурке греется, Ляля. Ты отдохни хорошенько тут. Ладно? К связистам не ходи, – заботливо посоветовал девушке на прощание Ширяев.

– Куда уж там… и без того еле на ногах стою, – отмахнулась девушка и, захватив по дороге котелок с супом, прошла в свой угол, который она и её подружка Валя, тоже снайпер, отгородили от остального пространства землянки двумя плащ-палатками. Поставив котелок на самодельный стол, аккуратно застеленный газетой, девушка устало опустилась на стоявший рядом чурбачок, но за обед не принималась: Ширяев ушёл. Вали тоже нет. Одной и еда в горло не идёт.

Но тут за «перегородкой» раздался хорошо знакомый ей негромкий густой голос:

– Живые люди есть? Мир честной компании!

Ляля откинула плащ-палатку.

– Шентала? Вот молодец! Всегда ты ко времени подоспеешь. Проходи сюда. С добром пришёл?

– Мы, мордвины, всегда хорошим людям добра желаем, – степенно, не торопясь произнёс пришедший.

«Шентала» было прозвище ездового Катайкина. Этого необычайно добродушного парня из Шенталинского района все любили за то, что он отличался удивительно спокойным, ровным характером. Не было ещё случая, чтобы он на кого-нибудь рассердился или обиделся.

С Лялей же, почти своей землячкой, он держался и вовсе, как он говорил, «по-свойски» – оказывал ей мелкие услуги, оберегал её отдых и вообще всячески опекал её.

– Садись, пообедаешь со мной, Шентала. Одной скучно.

– Сама кушай. А я возле тебя посижу.

– Нет, так не годится, Катайкин. Хочешь, я тебе для аппетита свои сто граммов отдам? Я их всегда кому-нибудь отдаю.

– И правильно, девушкам пить вредно, – глубокомысленно рассудил Катайкин. – А мужчинам, ежели немного, на пользу. Здорово подмораживает.

Рассмеявшись, Ляля вылила водку из фляги в жестяную кружку и пододвинула Катайкину. Потом, достав с полки второй котелок, отлила туда супу.

– Разве немного… я сыт, Ляля, – будто лишь для приличия согласился любивший поесть Катайкин.

– Да ты не стесняйся. Ширяев мне тут чуть не пять порций оставил.

– Ширяев, он хороший человек, – одобрил ездовой.

– Очень, – серьёзно ответила Ляля.

Катайкин ел истово, бережно подбирая хлебные крошки. Его и без того красное лицо раскраснелось ещё больше, на лбу выступили капельки пота.

– Сегодня ездил в ДОП, – сообщил он. – По пути, куда ни посмотрю, танки, орудия – не перечесть. Наверно, новые части прибывают.

– Я тоже обратила внимание, – кивнула Ляля.

– Говорят, наступление будет.

– Хоть бы уж скорее. Трудно приходится ленинградцам.

– Точно, трудно. Политрук рассказывал – там люди прямо на улице, на ходу, с голоду падали. И теперь немец, говорит, каждый день из орудий стреляет, разрушает город.

– Гитлер мечтает превратить Ленинград в развалины.

– Вот гадюка! Ну, да и то сказать, кто ж ему это позволит?

Кончив есть, Катайкин присел у печки покурить, Ляля мыла котелки.

– Днём тут лейтенант один приходил, – помолчав, сказал Катайкин, – искал тебя.

– Меня? – встрепенулась Ляля. «Вдруг Хафиз? – мелькнуло у неё. – Видел же Катайкин, что новые части прибыли».

– Да. «Мне, говорит, снайпер Халидова нужна. Из газеты я», – говорит.

– А-а, – разочарованно отвернулась Ляля.

– Ну, я пошёл к лошадям, – сказал Катайкин, вставая. – Ты спи спокойно. Я скоро приду, сам подброшу дров в печку.

– Побольше, Шентала. Очень я сегодня промёрзла.

– Как не промёрзнуть, целый-то день под снегом лежавши, – искренне посочувствовал ездовой.

Ляля с удовольствием растянулась на нарах, которые они с Валей устлали еловыми ветками, бросив поверх этого душистого ложа плащ-палатку. Едва Ляля прикрыла глаза, как сон одолел её. Проснулась она ночью. Коптилка погасла. Было темно, только на потолке плясали отблески пламени, – это в чуть приоткрытой печи жарко потрескивали смолистые сосновые чурки. Видно, Катайкин только что подбросил в неё дров. По землянке волнами разливалось уютное, баюкающее стрекотанье неугомонного сверчка; передохнёт минутку – и опять принимается за своё.

Ляля сладко потянулась и только тут заметила стоявшую у изголовья подругу. Валя