Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

дети, гибнут наши отцы и матери. По улицам Ленинграда на санках везут трупы. Детские трупы, товарищи!.. – Голос Семичастного дрогнул, и он несколько минут молчал, чтобы овладеть собой. – Ленинградцы уже пережили одну страшную зиму. Сейчас идёт вторая. А вы представляете, товарищи, что значит пережить северную зиму в огромном каменном городе, где нет ни хлеба, ни воды, ни света, ни дров, где бомбёжки и шквальные обстрелы не прекращаются ни днём, ни ночью?.. Многие ведь не могут даже спуститься в бомбоубежище, потому что у них не хватает на это сил. Ленинградцы, конечно, не будут просить милости у врага. Они лучше погибнут. Но мы, мы разве можем допустить это?..

– Был бы только приказ, как один двинемся…

– На этот раз не остановимся, пока блокаду не прорвём.

Снаружи донеслись чьи-то шаги. В землянку вошёл замполит и радостно сообщил:

– Товарищи! Георгиевск, Минеральные Воды, Пятигорск, Кисловодск, Железноводск и Будённовск – наши!..

Бойцы вскочили со своих мест. Круглолицый ефрейтор Сухов спросил:

– Товарищ замполит, а Ачикулак не взяли? Это районный центр… моя родина.

– Взяли, взяли! И ещё несколько районных центров. Не успел только записать их названия.

Все бросились поздравлять Сухова с освобождением его родного города. А он не находил от радости слов и только сиял всем своим худощавым, широкобровым лицом. Семичастный воспользовался сообщением, чтобы провести беседу.

– Товарищи, сражавшиеся на Кавказе, освободили твою родину и твою семью, Сухов. А их семьи, возможно, находятся в Ленинграде или в зафронтовых деревнях…

– Простое дело! Я это очень понимаю и чувствую, товарищ агитатор. Пусть только прикажут – первым пойду в атаку! – искренне отозвался Сухов.

Его поддержали. Завязалась горячая, оживлённая беседа.

В эту ночь все долго не могли уснуть. И конечно, – так уж всегда получается, когда душа переполнена, – кто-то тихонько затянул хватающую за сердце песню.

В этот робкий голос влился другой, более низкий, точно подбадривая его своими густыми переливами. Один за другим к ним присоединялись всё новые голоса. Каждый раз, когда распахивалась дверь землянки, на волю вырывался дружный хор мужских голосов.

Его-то и услышала Ляля, выбежавшая из землянки первой роты, чтобы, по своему обыкновению, умыться на ночь снегом. Заскочив тут же обратно, она кое-как накинула на плечи полушубок и заторопилась к двери.

– Не ходила бы ты, Ляля. Лучше отдохни. Ведь могут и ночью поднять, – остановил её Ширяев, сосредоточенно трудившийся над письмом.

– Я ненадолго, товарищ сержант.

Когда Халидова вошла, песня уже смолкла. Лялю окликнул Шагиев:

– Садись, дочь леса, слушай.

Полулёжа на нарах, он что-то рассказывал двум своим землякам – связистам.

– Я говорю, Ляля, интересная была у меня женитьба, – пояснил, о чём идёт речь, Шагиев. В темноте лица его нельзя было различить, только глаза поблёскивали смешинкой. – Прямо сказать – тамаша[21], да и только! Хочешь – в театре играй, хочешь – в книге описывай. Слово чести!.. Ну уж, чтобы Ляле понятно было, начну всё сначала. К тому времени стукнуло мне, так сказать, тридцать лет. А невесту себе всё никак не сыщу. Так, конечно, со стороны посматриваю, приглядываюсь, ну, а точного решения ещё не было. Храбрости не хватало. Слабоват у меня насчёт этого характер. Всё, бывало, думается: «Если конь плохой – продашь и спасёшься; если братья плохие – убежишь и спасёшься; если ж попадётся жена плохая – куда спасёшься?» А старуха мать знай суёт обе мои ноги в один сапог: женись да женись. «Растила-растила, говорит, одного-единственного дитятку, да и от того толку мало. У соседок, у товарок, говорит, по двое, по трое женатых сыновей, потому и сидят эти счастливые старухи только в переднем углу. А я, видно, так и умру, не дождавшись снохи». И сама всё слезу пускает. Устанет, отдохнёт немного – и опять за своё принимается: «И в доме-то у нас нет красоты, и за столом-то у нас пусто»… И так и дале. Уж я в такие минуты, бывало, стараюсь набрать в рот воды. Так нет же! Мамаша и тут стоит над душой и пилит, и пилит: «Язык, что ли, проглотил, чучело соломенное… бревно с глазами?!» И так и дале… Не стоит всего и повторять! «Неужели, говорит, во всём-то колхозе для тебя девушки не найдётся? Бригадирша ли, доярка, чудовод – это значит – счетовод, Назира ли, Василя ли, Нафиса…»

И так и дале. Уф!.. Вспомнить и то тяжко!

До того меня этими речами разбередит – на душе у меня будто два десятка кошек зараз скребутся. Слово чести! Совсем нос повешу. Вот тогда беру я подружку-тальянку, выхожу на бережок и запеваю, чтобы подавить страдания сердца:

Их, суларда, суларда,

Су чэчратеп уйнарга…[22] –

и так и дале.

Смотрю по сторонам – из-за плетня, из-за кустов чёрной смородины – много её у нас, этой смородины! – в полурастворённых дверях амбаров начинают мелькать пёстрые платки. Сначала поодиночке, а потом сразу по двое, по трое начинают собираться около меня пока одни ребята, песни, пляски затеют. Вот тут, как стайка чирикающих воробушков, налетают девушки. Ох и шаловливые же, смелые наши деревенские девушки!.. А я смотрю на них украдкой, не смею глаз-то поднять. И всё раздумываю: которая же из этих чертовок для меня? С какой из них заговорить? А время-то идёт. Смотрю, все уже нашли себе пару, воркуют меж собой, будто голуби, что цветы прекрасные, склоняются друг к другу, перешёптываются, милуются… И так и дале. Только я, усатое дитё, один-одинёшенек. Никто мне не моргнёт, никто не посмотрит загадочно, не поиграет глазами. А если и найдётся какая девушка, что мне улыбнётся, я так и обомру. Ни рукой, ни ногой – что пень в лесу. Ей-богу, вот, не вру. Так красиво улыбались тогда молодые девушки, что просто душа у меня таяла.

Если у человека слабый характер, друзья мои, его дела у девушек – совсем дрянь. Ну, до того дрянь, что если бы не стыд – хоть ревмя реви! Я, конечно, плакать не плачу, а только изо всей силы растяну гармонь свою так, что она аж застонет, а потом под мышку её – и домой! Девушки, парни – за мной. Полное окружение. Умоляют: «Хайрук-абзы, сыграй ещё… Ну хоть немножко… Просим тебя».

Что ты тут поделаешь?.. И этот несчастный Хайрук-абзы опять начинает играть им. Не могу отказать! Характер слабый.

У моей матери есть брат. Вся деревня зовёт его Огонь Мустай. Он и вправду огонь человек. Чуть что – сразу вспыхнет,