Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Лежит солдат в обнимку с винтовкой в занесённом снегом окопе, и сердце его захватили воспоминания. Там, в колхозе, жена уже, верно, торопится на ферму, Или, засучив рукава, в белоснежном оборчатом переднике и в таком же белоснежном, ниспадающем на спину платке, завязанном, как принято у молодых татарок, за уши, снуёт она туда-сюда перед жарко натопленной русской печкой, готовит ещё не проснувшимся ребятам завтрак. А Мустафа-ага – пусть рот его всегда будет полон масла и мёду, – тот самый Мустафа-ага, который сосватал Шагиеву такую золотую жену, подпоясав старый бешмет красным кушаком, в своих, точно веснушками усеянных, белых с красными точками валенках, в круглой шапке, уже давно хлопочет на колхозном дворе, чтобы пораньше дать утренний корм скоту.

Шагиеву даже показалось, что он чует тёплые запахи скотного двора и слышит тихое призывное мычание недавно отелившихся коров.

…Вдруг берёза качнулась. Первый снаряд, подняв снежно-земляной фонтан, разорвался где-то у подножия высоты. Упругая, как резиновый мяч, воздушная волна ударила ефрейтора в лицо. Зазвенело в ушах. Второй и третий снаряды упали там же. Вскоре снег у подножия высоты закипел от взрывов. Лес стонал от сплошного артиллерийского гула. Но всё это не отвлекало Шагиева от его мыслей.

Шагиев был из тех видавших виды солдат, которые и перед самой атакой сохраняют полнейшее спокойствие. Он, как опытный музыкант, знал, когда ему нужно включиться в общий оркестр и забыть обо всём на свете, кроме врага и винтовки. А пока шла артподготовка, он мог думать о чём угодно. Кроме того, это был бой «местного значения», который долго не продлится.

Одна мина угодила прямо в самую вершинку нарядной берёзы, изуродовав её. И в тот же момент в начавшее розоветь утреннее небо взвилась красная ракета – сигнал к атаке. А Шагиеву так не хочется отрываться мыслью от родного колхоза, куда занесла его волшебная берёза. «Ишь, косоглазый, тоже, называется, целится!» – досадует он на «нерадивого» миномётчика. Но что это? Уже поднялась и пробежала мимо Ляля Халидова, ефрейтор узнал её по белой винтовке.

– Ани-кябам!.. – хлопает себя по лбу ефрейтор Шагиев. Но теперь в этом восклицании слышится осуждение: «Что это я, мужик ленивый, размечтался…»

И он одним рывком выскакивает из снежного окопа и что есть силы бежит вперёд, навёрстывая упущенные секунды.

Шагиев то бежал, то ложился. Встав, опять стремительно бежал вперёд, посылая по противнику пулю за пулей. Потом опять приникал к земле, пережидая, пока артиллерия заставит замолчать вражеские огневые точки.

Вечером, лёжа на нарах в тепло натопленной землянке, Шагиев перебирал в памяти всё, что произошло за день. Внезапно он залился захлёбывающимся смехом. А смеялся он всегда так искренне и заразительно, что, слыша его, даже самые хмурые не могли не поинтересоваться, что веселит ефрейтора. Так было и на этот раз.

– Что это с тобой, Шагиев? – спросили его одновременно несколько голосов.

– Вспомнил, как сегодня меня «убили». Бросил это я несколько гранат в первую траншею, быстро-быстро помахал штыком, да и бегу что есть мочи ко второму ряду укреплений. Вдруг снаряд ахнул. Я ничком… Слышу, кричат: «Ефрейтора Шагиева убило!..» Щупаю себя. Неужели, думаю, и вправду убит?.. – опять закатился беспечным смехом солдат.

– А ты, товарищ ефрейтор, не смейся. Тут ничего смешного нет, – прервал Шагиева ротный агитатор Семичастный. – Бежал ты ко второй линии траншеи не пригибаясь, во весь рост, словно штык проглотил.

– Ну, ну, ещё не родился тот фриц, который мог бы вывести из строя ефрейтора Шагиева. Пустое говоришь, товарищ сержант.

– Не пустое, а факт, за это можно и жизнью поплатиться. Нужно со всей серьёзностью готовиться к предстоящим наступательным боям, Шагиев. Я не знаю, когда будет приказ, но ведь всем ясно, что день этот недалёк.

– Это верно…

– Пора вызволить ленинградцев…

– Товарищ агитатор, расскажите о городе Ленина, – попросил кто-то Семичастного.

Ротный агитатор и член партийного бюро полка сержант Семичастный был коренной ленинградец. Сам он считал своей родиной именно Нарвскую заставу. Там он рос, бегал в школу, а потом варил сталь на том же заводе, где более двадцати лет работал сталеваром его отец. Незадолго до начала войны его взяли в армию. Он мечтал попасть в морской флот, а оказался в артиллерии. Артиллеристом начал он войну, артиллеристом участвовал в знаменитом штурме Тихвина. Освобождение Тихвина спасло тогда от голодной смерти сотни тысяч ленинградцев. Пробиваясь сквозь снега и метели по льду Ладожского озера, потянулись в Ленинград тысячи машин с продовольствием, оружием, боеприпасами. Ветер пробирал до самых костей, а Семичастный смотрел и смотрел вслед этой бесконечной веренице, не в силах удержать слёзы радости. «Торопитесь, други, торопитесь!» – шептал он и всем существом рвался к родным, к любимой девушке Наташе, к друзьям, что остались в Ленинграде. Давно не было от них никаких известий.

Под станцией Будогощь Семичастный был тяжело ранен. Связкой гранат он подорвал немецкий танк, прорвавшийся через линию пехотинцев к артиллерийским позициям, но и сам упал, сражённый осколками. Когда санитары положили его на волокушу, товарищи прощались с ним навсегда. «Не довезут» – были последние слова, которые услышал Семичастный, проваливаясь, точно в бездну, в беспамятство. И всё же он выжил, но был признан негодным к несению службы в артиллерии. Его хотели отправить в хозвзвод, он попросился в пехоту. Теперь он знал, что отец его погиб в своём цехе во время работы от осколка вражеского снаряда. Узнал он, что мать и Наташа были на шаг от голодной смерти, но тут подоспели те машины, которые мысленно торопил Семичастный, стоя на льду Ладоги.

Семичастный любил говорить о родном Ленинграде. Рассказывая о нём своим товарищам, он каждый раз открывал им какую-нибудь новую черту великого города. Поэтому слушали его с интересом.

В землянке было совершенно темно. Только от стоящей в середине и местами прогоревшей железной печки тянулось по полу несколько светлых дрожащих полос. И в этой темноте каждый будто своими глазами видел залитые электрическим светом широкие ленинградские проспекты, парки и сады, всегда многолюдные театры и музеи, знаменитый Эрмитаж, мощные ленинградские заводы.

Кто-то открыл дверцу печурки. Яркий свет пламени упал на Семичастного, и все увидели, что его рябое некрасивое лицо стало одухотворённым и прекрасным.

И слова он находил какие-то особенные, мягкие, простые, но доходившие до самого сердца. Но вот он заговорил о сегодняшнем дне города-героя, о великих страданиях ленинградцев, о звериной жестокости фашистов. И лицо его стало суровым, а слова грозными, гневными.

– До сих пор ежедневно обстреливают они Ленинград из орудий, бомбят с воздуха. Гибнут женщины,