Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Никогда Ляля не проходила через площадь Зимнего дворца, никогда не была она около Смольного, не видела ни Финляндского вокзала, ни памятника Ильичу, ни Медного всадника, не гуляла по гранитным набережным Невы. Обо всём этом она или слышала от знакомых, или вычитала из книг и газет, или узнала уже здесь от агитаторов. Но это не помешало ей сердцем перенестись к ленинградцам.

«Что сейчас они переживают? Верно, ждут: вот-вот! Ведь сердце человеческое всегда чует приближение радости…

Утром они проснутся от гула орудий. На мгновение не поверят, что бьют свои. А потом… Дорогие, потерпите… Теперь уже вам осталось совсем недолго. Всего несколько дней. Настал час вашего освобождения. Утром начинаем… Недаром в родной Татарии старики говорят: «Утренние часы – благословенные часы!»

Когда командир начал читать долгожданные слова, голос его зазвучал, будто усиленный мощным микрофоном.

Какими словами передать то искреннее и чистое волнение солдат, когда они, сомкнувшись в тесные ряды, слушают боевой приказ родины! Кто хоть раз в жизни пережил это, тот никогда не забудет величия этой минуты и будет трижды счастлив, если с честью выполнит сыновний долг.

Ляля широко раскрытыми глазами смотрела то на лицо командира, освещённое мутным светом пятилинейной лампы, то на лист бумаги, дрожавший в его руках. И ей казалось, что от этого листа исходит ослепительный свет. Недаром так посветлели лица неподвижно замерших бойцов.

…Приказ уже зачитан. А бойцы продолжают стоять по команде «смирно», словно не смея нарушить торжественность минуты.

– Вот и пришёл наш долгожданный час, – произносит наконец Семичастный.

И тогда будто плотину прорвало – всё кругом забурлило голосами.

Ляля побежала в свою землянку и в ходе сообщения встретилась с Валей, торопившейся во вторую роту. Они обнялись. Издав металлический лязг, стукнулись их винтовки. И девушки разошлись в разные стороны. В землянке Ляля ещё раз проверила винтовку, всё снаряжение. Посмотрела, не загустело ли масло в затворе. На всякий случай ещё раз почистила его.

Потом села за письма. Торопливо, ломая карандаш, сообщала она дэу-ани о предстоящем бое. Чувства были больше слов. И чувства эти не вмещались в строки, как не вмещается весенняя Волга в свои берега.

Хафизу она написала:

«Милый! Нам прочли боевой приказ. Ты поймёшь мои переживания. Иду в бой за город великого имени, за нашу жизнь, за нашу любовь. Ведь мы с тобой живём под пятиконечной звездой, – значит, под самой счастливой. Твоя, только твоя Ляля».

В землянку зашёл политрук. Роздал бойцам свежие газеты, потом заглянул к Ляле.

– Письма пишете, товарищ Халидова? Это хорошо – вспоминать перед боем близких.

Чёрные глаза Ляли вспыхнули мечтательной улыбкой и тотчас же вновь стали серьёзными.

Политрук вынул из нагрудного кармана небольшую брошюру.

– Товарищ Халидова, только что получили письмо татарского народа фронтовикам-татарам. Надо прочесть его бойцам, чтобы всем было понятно.

Через десять минут в просторной землянке миномётчиков, освещённой ради такого случая кроме четырёх коптилок ещё двумя огарками, собрались вместе с татарами русские, узбеки, казахи, чуваши. Вначале Ляля очень волновалась. Она спотыкалась, глотала слова. Но по мере того как текст письма захватывал девушку, голос её звучал всё громче и выразительнее.

«…Бесстрашные, честные, стойкие сыны и дочери татарского народа! Матери ваши, вскормившие вас своею грудью, и отцы, передавшие вам своё мужественное достоинство, шлют вам горячий, как лучи солнца, привет и благословляют вас неустанно идти вперёд, гоня врага со священной советской земли.

Пусть неугасимым огнём непримиримости к врагу горит в ваших жилах кровь ваших отцов.

Пусть любовь матерей ваших оберегает вас от вражеских пуль.

Дорогие сыновья! Милые мужья! Родные братья и сестры! Сердце народа бьётся с вами».

Бойцы слушали письмо, и глаза их были устремлены вдаль. Они вспоминали своих близких, и доходящие до самого сердца слова письма казались каждому желанным приветом именно его родных. Шагиев, сидевший в углу, раза два смахнул украдкой непрошеную слезу.

«…Отсюда, из далёкого тыла, мы если и не видим, так сердцем чувствуем, как каждый из вас делает всё, что в силах, там, на фронте…»

– Правильно! Такая, например, жена, как моя, понимает, что не к лицу мне, передовому колхознику, плохо воевать! – бормочет себе под нос Шагиев, и сердце его наполняется гордостью. Пусть бы хоть и поглядела. Ему стыдиться нечего. Он не подкачал в боях, да и его товарищи тоже. Не плохо сражались они за Тихвин, не жалея себя, бились за высоту у Синявина. Стояли и по пояс в волховских болотах, но ни на шаг не подались назад. Как хорошо, когда совесть твоя чиста, когда не приходится краснеть перед народом!..

Письмо было большое, и Ляля всё продолжала читать. Сейчас она уже читала его, как стихи, вдохновенно, со страстью. Лицо её рдело ярким румянцем, короткие вьющиеся волосы беспрестанно падали на лоб, на глаза. Она то и дело движением головы откидывала назад непокорные пряди.

Ляля передохнула, обвела товарищей сверкающими глазами и опять принялась за письмо.

«Дорогие сыны и дочери!

Мы крепко верим, что вы не дадите передышки врагу, будете гнать его всё дальше на запад, пока не добьётесь его полного разгрома.

Да здравствует наша родная Красная Армия!»

Первым заговорил Шагиев. Все ждали, что ефрейтор, по своему обыкновению, начнёт с шутки, но он был очень серьёзен.

– Товарищи! – Он в возбуждении расстегнул и опять застегнул ворот полушубка и ещё горячее повторил: – Дорогие товарищи! Я услышал здесь сейчас слово моего родного татарского народа. И это слово дошло! – приложил ефрейтор свою большую руку к сердцу, – прорвём блокаду, товарищи! Сбросим чёрную петлю, что душит город Ленина… Сбросим и наденем на шею Гитлеру. Ему как раз подходящий галстук будет…

После Шагиева выступил старший сержант Садыков, командир орудия, награждённый тремя медалями «За отвагу». Как и все кадровые артиллеристы, был он широкоплеч, крупен, могуч…

– Прорвём блокаду Ленинграда, тогда напишем своему народу ответное письмо, – уверенно произнёс он. – А пока, перед самым наступлением, окажем одно: мы выполним приказ, будем идти вперёд, пока не переломим хребет врагу.

Поднялся Семичастный.

– Я русский, – сказал он, – но письмо татарского народа взволновало меня не меньше, чем татарских товарищей. В гражданскую войну, когда Казань, по указке английских и американских империалистов, была взята чехословацкими мятежниками, мой отец вместе с другими петроградскими рабочими пошёл на выручку Казани. Теперь моего отца, который помогал отстаивать советскую Казань, убили фашисты… Я уверен, что мы все – русские, украинцы, татары, карелы, казахи, – все как один, поднимемся, чтобы отогнать фашистов от Ленинграда и разгромить их. Наша сила – в нашей дружбе.