Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

фронта, но он не смел даже и заикнуться на эту тему. За эти несколько дней Урманов узнал ещё одну черту полковника: он ни разу не заговорил при Галиме о служебных делах и не допускал, чтобы другие болтали о них зря. Полковник очень резко оборвал двух интендантов, громко разговаривавших в соседнем купе о том, чего нет и чего много у них на базе. Урманов никогда его таким не видел.

Галим несколько минут постоял у подъезда гостиницы, осматриваясь по сторонам. Было морозно. Падал сухой снег. Справа бросились в глаза удлинённые прямоугольники стандартных двухэтажных деревянных домов под красной черепичной крышей. Расположенные строгими рядами, они перемежались узкими садиками с молодыми деревцами. Слева лепились одноэтажные домишки, разбросанные без всякого плана. «Старый и новый город», – подумал Галим и зашагал по деревянному тротуару вдоль главного шоссе.

Где-то позади слышались частые гудки паровозов. «Значит, станция на той стороне», – сообразил Галим. Впереди его ухо уловило ещё какой-то шум, но происхождения его Галим никак не мог понять. Сначала ему показалось, что там тоже железнодорожная линия. «Товарный проходит», – решил было он. Но звук не отдалялся и не приближался. Тогда он пошёл на шум и вскоре вышел на деревянный мост, перекинутый через широкую реку. Река была многоводная, быстрая, тёмная, перед самым мостом шли уступами каменные пороги, спадая с которых и шумела вода. «Шум воды за шум поезда принял. Ну и разведчик», – посмеялся над собой Галим и прислонился к барьеру, чтобы полюбоваться водопадом. Но, увидев приближающихся часовых, по-видимому, охрану моста, двинулся дальше. «Ещё за диверсанта сочтут», – улыбнулся Галим. За мостом были всё те же старые одноэтажные и новые двухэтажные деревянные дома. «Город сплошь деревянный, – подумал Галим, невольно ища глазами следы бомбёжек, но их не было. – Значит, хорошо охраняют. Молодцы зенитчики».

Но где же море? Естественно, в Беломорске Галима прежде всего интересовало Белое море. И, остановив прохожего, он спросил его, далеко ли до моря.

Прохожий предварительно оглядел его.

– Простите, не могу сказать. Справьтесь, будьте добры, в комендатуре.

От этого неожиданного ответа Галиму стало даже как-то не по себе. «Опять за чужого приняли», – подумал он, но, поразмыслив, понял, что жители прифронтового города не могут не быть осторожными. И Галим обратился со своим вопросом к шедшему ему навстречу матросу.

– Моряк? – спросил тот в свою очередь, ещё раньше обратив внимание на слегка покачивающуюся походку Галима.

– Был когда-то.

– Понимаю… Трудно моряку без моря.

Он сказал Галиму, что до Белого моря отсюда далеко.

Хотя Галим и не увидел моря, вернулся он в гостиницу в хорошем настроении. Только он разделся, постучали в дверь. Это был связной штаба фронта.

– Полковнику Ильдарскому личное письмо, – протянул он Галиму конверт. – Только прошу вручить немедленно. Писем, брат, не только солдаты, но и высшие командиры во как ждут. Есть здесь один генерал. Как увидит меня, ни за что не удержится, спросит: «А мне письмо есть, Филимон?»

Галим взглянул на адрес и вспыхнул, увидев милый глазу почерк Муниры.

Вчера Галим признался наконец полковнику, что учился с Мунирой в одной школе и даже в одном классе. Обрадованный, что есть с кем поговорить о дочери, полковник в то же время и удивился: «Что ж ты об этом раньше не сказал?» – «Простите, товарищ полковник, – смутился Галим, – посчитал неудобным…» – «Зря ты это, зря…»

И полковник посетовал, что давно уже не получал от дочери писем. Потом, задумчиво прищурившись, спросил Сидорова: «Александр Матвеевич, а у вас есть дети?»

Взгляд Сидорова сразу потеплел. «А как же, трое». – «По ком же вы больше скучаете?» – «По самому младшему». – «А у меня одна. Сейчас уже военный врач. Не могу себе представить!.. Всё она у меня перед глазами школьницей стоит».

Пока эта сцена проходила перед мысленным взором Урманова, в коридоре снова послышались шаги. Галим сразу узнал твёрдую походку Ильдарского. Что-то скоро вернулся полковник. И один. Но это как раз хорошо.

– Товарищ полковник, вам письмо, – поспешил обрадовать его Галим.

– От дочери?

Покрытые золотым пушком пальцы Ильдарского чуть дрожали, когда он, посмотрев конверт на свет, осторожно вскрыл его. Пока полковник читал, Урманов, делая вид, что просматривает газеты, неотрывно наблюдал за ним. Суровое лицо командира всё более светлело. Нахмуренные брови расправились, складка на лбу исчезла. Словно подчёркивая эту перемену в Ильдарском, вынырнувшее из облаков солнце посеребрило своими лучами зачёсанные назад седые волосы полковника, заставило сверкать ордена на его груди.

Закончив чтение, Ильдарский повернулся к Галиму.

– Мунира в Ленинграде… работает в госпитале.

Присев к столу, он тут же, не мешкая, быстрым, ровным почерком написал ответ.

– У тебя, Урманов, отец кто по специальности? – спросил он, заклеивая конверт.

– Мастер на заводе сельскохозяйственных машин.

В войну начальником цеха стал. А до революции рабочим был.

– Из крепкого, значит, рода. Наверно, беспокоится за тебя? Отцы всегда беспокоятся, – вздохнул он. – Письма получаешь?

– Получаю.

– А сам пишешь?

– Пишу.

– Смотри, пиши почаще.

Комбриг взглянул на ручные часы.

– Я отдохну немного, а ты отнеси пока вот это письмо на ППС. А вернётся Сидоров, пообедаем.

Галим поспешно выскользнул из комнаты. На сердце у него было неспокойно. Кажется, ему плохо удавалось скрывать своё волнение, когда полковник произносил имя Муниры.

ППС Галим отыскал легко и с письмом полковника отправил Мунире и своё коротенькое письмецо, которое нацарапал тут же.

Когда он вернулся в номер, капитан Сидоров был уже там. Они спустились вниз и вместе пообедали. Встав из-за стола, Сидоров сказал Урманову:

– Сейчас сходишь, товарищ старшина, и получишь на всех троих паёк на четверо суток.

– Знаешь, где продпункт? – поинтересовался полковник.

– Знаю, товарищ комбриг.

– Не забудь получить папиросы… и горючее! – выразительно добавил капитан.

Галим и тут не решился расспрашивать, но про себя подумал: «Раз дорога длинная, пусть бы она привела нас в Ленинград. А в Ленинграде – Мунира, Мунира, Мунира!..» – несколько раз повторил он, как заклинание.

Вечером, когда они сели в поезд и помчались по снежному коридору между двух сплошных стен леса, Галим, всё ещё окрылённый своей ни на чём пока не основанной надеждой, с трудом сдерживал распиравшее грудь радостное возбуждение. Уткнувшись в окно, он погрузился в приятные воспоминания, вполголоса распевая родные мелодии, уверенный, что за шумом колёс никто его не услышит; полковник и Сидоров сидели в соседнем купе за партией преферанса. Размечтавшись, он и не заметил, как в купе вошёл Ильдарский.

– С душой поёшь, Урманов, – проговорил с улыбкой слушавший его полковник, – давай вместе споём. Только ты меня поправляй, в случае чего. Забывать стал я наши песни.