Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

очень устал, он сел на холодный замшелый камень и закурил. Глаза его довольно сощурились – не то уж очень сладок ему был табачный дым (он не курил почти сутки: отправляясь на задание, разведчики никогда не брали с собой курева), не то приятно было вспомнить, что пленного на этот раз захватили «весело».

«Весело» на языке разведчиков означало – с шумом, но без потерь. Кроме того, «язык» был захвачен у наступающего противника, что тоже было не совсем обычно.

Гитлеровцы в течение недели пытались наступать. Но наше командование ещё в самом начале упредило врага, открыв артиллерийский огонь раньше его. Это спутало карты гитлеровцев. Всё же они не отказались от своего намерения. Под прикрытием большого количества авиации, танков и артиллерии пьяные егеря, в чёрных кителях с эдельвейсами на рукавах, двинулись в атаку во весь рост, на ходу строча из автоматов. Порой им удавалось подойти к советским позициям вплотную. Тогда бойцы поднимались в штыковую, и долго над сопками, перекрывая артиллерию, гремело стихийное, как гром, «ура». Внезапно гитлеровцы притихли. День, второй, третий – никакой активности. Выдохлись они или в ожидании подкреплений группируют свои силы? Ильдарский приказал своим разведчикам добыть «языка»…

Надвинув пилотку на самые брови, Шумилин рассказывал собравшимся в круг товарищам, как было дело.

– Но самое интересное, товарищи, вот что: стоило вытащить изо рта гитлеровца кляп, как он тут же ошалело заверещал: «Гитлер капут!.. Гитлер капут!..» Всю дорогу только и твердил это. А сам дрожмя дрожит, паразит!

– Акулы с заячьей душонкой, – сказал Ломидзе и презрительно сплюнул сквозь зубы.

– Так-то так, ребята, – согласился Шумилин, встав с камня, – а всё же нужно быть начеку. По словам пленного, они усиленно готовятся к новому наступлению. Сейчас у них идёт перегруппировка сил. В Сталинграде им здорово насолили, вот они и мечтают на севере взять реванш.

– Какой там реванш! Который день лезут, а нигде пройти не могут.

Пленный дал ценные показания. Он рассказал, где сконцентрированы и насколько мощны немецкие силы, он знал даже день и час наступления. Начальник штаба дивизии приходился пленному родным братом и по секрету выболтал ему эти данные.

Капитан Сидоров лично отвёз пленного в штаб армии, конвоиром был назначен Урманов. Автомобиль мчался на бешеной скорости. Пленный, прижавшись в угол, с животным ужасом смотрел на дуло автомата советского бойца и на широкую спину капитана, что сидел рядом с шофёром. На крутых поворотах, стоило ему чуть склониться в сторону Урманова, пленный истошно извинялся.

«Вот гад, – думал Урманов, – пошёл войной на нашу страну – не извинялся, а теперь извиняется. Не будь ты «языком», я б тебя так извинил прикладом, век бы помнил».

Омерзительно было сидеть рядом с этим грязным, дрожащим, потерявшим человеческий облик существом.

На обратном пути подвела машина. Бормоча проклятия, раздосадованный шофёр выскочил из кабины и принялся копаться в моторе. Возился он долго.

– Ну ладно, ефрейтор, – сказал шофёру капитан Сидоров, – ты исправляй свой транспорт, а мы пойдём потихоньку. Догонишь, сядем.

Они шли по Петсамскому шоссе, которое то спускалось вниз, то опять тянулось вверх по каменистому склону очередной сопки, забираясь на самый её гребень. День был пасмурный. Над сопками курились серые облака. Собирался дождь. Дальние вершины уже скрылись за его плотной мглистой пеленой.

Сидоров шагал, задумчиво склонив голову, и тихонько, без слов, напевал какую-то хватавшую за сердце мелодию. Галим украдкой то и дело посматривал на своего командира. Почему он задумался? Почему так печально его обычно весёлое на людях лицо? Как мало, по существу, знал Галим о личной жизни этого прославившегося своей храбростью человека – пока единственного Героя Советского Союза в бригаде, которого все так уважали за его исключительную выдержку и самообладание. Что у него сейчас на душе? О ком загрустил он – о жене ли, о невесте, о старухе матери? Галиму было известно только, что он кадровый командир, участвовал в боях на Хасане, отличился в финскую кампанию. Бывший слесарь Виктор Шумилин говорил о нём уважительно: «Сталь высшей марки».

Холодный встречный ветер, притихший было, когда они спустились в лощину, крепчал по мере того, как дорога поднималась всё выше в гору. Вдруг он принёс откуда-то снизу до боли знакомый Галиму мотив. Урманов застыл, стараясь не потерять его в шуме ветра. Сидоров тоже услышал песню и поднял голову.

– По-татарски поют! – пояснил ему Галим и заторопился на гребень сопки. Но дорога внизу была пуста – ни единой души. А песня наплывала всё яснее и яснее. Приятно было услышать этот с детства знакомый напев среди угрюмых, голых скал. Галиму показалось, будто всё вокруг посветлело и даже мрачные сопки стали как-то ближе и роднее. Он свернул с дороги и подошёл к тому месту, где гребень сопки резко обрывался. Там, внизу, стояли навьюченные лошади. Неподалёку на камнях расположились на отдых солдаты. Один из них, чуть в стороне, кормил из каски своего коня накрошенным хлебом. Он-то и пел песню:

Видны седые хребты Урала

С долины Агидели родной.

Дорог на свете прошли немало

Джигит и конь его боевой…

Галим отлогим спуском быстро сбежал вниз и, обогнув сопку, ещё издали крикнул по-татарски:

– Здравствуй, земляк!

Боец поднял голову, и улыбка озарила его изжелта-смуглое лицо.

– А… здравствуй, уважаемый… – отозвался он.

Пока Сидоров не торопясь дошёл до укрытия, там уже завязалась общая беседа.

Увидев капитана, бойцы дружно вскочили на ноги, чтобы приветствовать его. Многие знали капитана в лицо.

– Сидите, сидите, отдыхайте, – бросил им Сидоров. И, обращаясь к Урманову, добавил: – Земляка нашёл?

Сидоров прислушался к разговору. Новый знакомый Галима рассказывал товарищам не то басню, не то сказку про портного и волка. Говорил он по-русски, чуть выпячивая губы, с мягкими, гортанными переливами, отчего русские слова приобретали у него нерусское звучание, и Сидоров временами с трудом понимал его. Иные слова ефрейтор и вовсе опускал, заменяя их красноречивым жестом или мимикой.

– Шёл одинокий портной по дороге. Навстречу ему голодный волк, хочет его съесть. А портной говорит: «Коли тебе пришла такая охота, как могу я возражать… Только позволь прежде снять мерку: помещусь ли я в твоём желудке?» – «Ладно, – рычит волк, – снимай мерку». Портной вытащил из мешка железный аршин, взял волка за хвост и давай хлестать! Из волка и дух вон…

А портной своей дорогой пошёл.

Слушатели улыбались не столько сказке, сколько забавному рассказчику.

– А бывают и двуногие волки, – закончил весёлый солдат. – Те не прочь иногда проглотить «кусочек» и побольше, вроде, например, Советского