Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Тише, тише, вам нельзя волноваться, – испуганно оглянулся Кашиф, нет ли среди свидетелей его позора служащих госпиталя, и стремглав выскочил из палаты.

…А сейчас, погасив в своей комнате свет и сцепив на затылке руки, он лихорадочно думал: а почему бы ему и на самом деле не уехать из Казани?

Вот придёт на вокзал и сядет в поезд. Дежурный в красной фуражке даст три звонка, раздастся свисток, и поезд тронется. «Пусть тогда повертятся без Кашифа Шамгунова… Будут знать…» – сам не зная над кем, злорадствовал он. Побегут перед его глазами окраины Казани, а дальше – леса, поля, другие города. Что ж тут плохого?..

Пока эти леса и поля вставали в его сознании, как некая туманность, он мог думать об отъезде сколько угодно. Но лишь только действительность представала перед ним во всей своей конкретности, он отступал. Легко сказать – ехать! А куда? В госпиталь другого города? Но каким образом он осуществит это? В таком случае – на фронт, в огонь? Но он, мелкий себялюбец, совсем не хотел рисковать своим благополучием, а тем более жизнью. С какой стати? Он хочет жить для себя. Он ещё не потерял надежды жениться на Мунире.

«Эх и зажили бы мы тогда! В саду у нас обязательно была бы беседка, вся в зелени и цветах! Как уютно в такой беседке попивать чаёк долгими летними вечерами… Правда, эта капризная девушка в последний раз обошлась со мной довольно-таки дерзко. Но ведь возьмётся же она когда-нибудь за ум. Чем я плохой жених?.. Плохо, что о Мунире, кроме того, что она на фронте, я больше ничего не знаю. А что, если справиться о ней у Суфии-ханум?..»

И Кашиф решил тут же осуществить свою мысль.

Ему открыли сразу же. А в дверях стояла… Мунира. От неожиданности Кашиф даже растерялся.

Опомнившись, он схватил девушку за руки.

– Мунира! Ты откуда? Совсем к нам? – накинулся он на неё с расспросами, забыв теперь даже и думать об отъезде.

Девушка ответила вопросом:

– А ты всё ещё в Казани? Не надоело ещё в тылу сидеть? Я уверена была, что ты давно уже воюешь.

Он сделал вид, будто не расслышал.

Ему не терпелось поскорее узнать, что же думает Мунира делать дальше. Но, наученный опытом, он уже не торопился, как когда-то, со своими советами, а ждал, что скажет сама Мунира.

Она сказала, что в Казани всего на один день, что её переводят в Ленинград. Когда они порожняком ехали в десятый рейс, их санитарный поезд был подожжён немецкими самолётами. Она выпрыгнула из горящего вагона в тот момент, когда на ней уже стало тлеть платье.

Услышав о Ленинграде, Кашиф внутренне задрожал, но внешне постарался остаться спокойным. Усиленно задымив папиросой, он только произнёс безразличным тоном:

– Там ведь сейчас очень трудно. Блокада…

– А я не ищу тёплых местечек, как некоторые военные, – отрезала Мунира.

«Начинается», – подумал Кашиф с раздражением и встал. Заложив руки за спину, он шагал из угла в угол, длинный, мрачный.

– Ой, Кашиф, ты прямо Мефистофель! – вдруг засмеялась Мунира.

Кашиф на секунду застыл в картинной позе среди комнаты, потом быстро шагнул к Мунире и, задыхаясь, проговорил:

– Ты смеёшься, а мне хоть в петлю. Я не могу жить без…

– Нет, Кашиф, – нахмурив брови, перебила его Мунира, – и жизнь и смерть решаются не здесь. Твои слова – детские ёлочные хлопушки, больше ничего. Если ты этого не понимаешь, тем хуже для тебя. Мне казалось, что я пристрастна к тебе, я ещё и ещё раз проверила себя. Но теперь мне окончательно ясно, что ты как был, так и остался эгоистом, пустым человеком. Ничего тебе впрок не пошло. Нам не о чем больше говорить…

Побледневший Кашиф начал было оправдываться, но Мунира, даже не дав ему договорить, молча открыла дверь.

Был уже конец октября. Дул порывистый ветер, гоня редкие колючие снежинки. Ни луны, ни звёзд, ни огней. Кашиф шёл спотыкаясь, ничего не видя перед собой.

В тот же вечер Мунира побывала у матери Тани Владимировой.

Капитолина Васильевна встретила её, как родную дочь.

– Письма от Тани есть? – торопилась узнать Мунира.

– Есть, есть. И даже для тебя есть, – успокоила её Капитолина Васильевна, открыла дверцу небольшого шкафчика и выбрала из Таниных писем последнее. – Я три раза была у вас дома, да не заставала Суфию Ахметовну. С последним даже в райком к ней наведывалась. А она отлучилась куда-то на предприятие.

Мунира долго смотрела на синий конверт со штампом полевой почты, на твёрдый, прямой почерк Тани.

«Мунирка моя, ласточка!

Ты получила мои письма? В них я всё обещала тебе рассказать подробнее о своём житье-бытье…» – писала она, как всегда, аккуратно, без единой помарки.

Письмо было помечено августом 1942 года.

Не пришлось Тане, как она предполагала при отъезде, участвовать в боевых операциях ни на энском, ни на других направлениях. А посадили её за учёбу – предложили изучать штурманское дело. На фронт она попала только в конце июля и теперь летает штурманом. Изо дня в день приходится вести встречные бои с вражескими истребителями. Огонь зениток, назойливое преследование прожекторов сопровождают, за редким исключением, каждый их рейс. Это, конечно, не легко. А всё же к этому можно привыкнуть. И она привыкла. Но ужасно, когда на глазах горят самолёты подруг и она видит, как подкрадывается к ним смерть, и ничем не может помочь им. В такие дни, вернувшись на аэродром, она торопится уйти в землянку. Уткнётся в подушку и горько плачет. Она знает, Мунира поймёт, что она плачет не потому, что боится смерти, – жалко подруг… А через несколько часов она снова поднимается в воздух. Под крыльями самолёта плывёт родная многострадальная земля. С каждым вылетом всё напряжённее следит Таня за приборами, чтобы бомбы падали точно в цель. И вот бомбардировщик снова над целью. Снова боевой заход. Снова бьют зенитки, слепят прожекторы…

«Я знала, я верила, что ты будешь именно такой», – думала Мунира, задумчиво опустив руку с письмом. Перед её глазами, как въяве, встало близкое и дорогое лицо подруги.

Мунира уехала из Казани на заре. Спрыгнув с площадки уже тронувшегося вагона, она ещё раз обняла и поцеловала мать.

Суфия-ханум опять осталась одна.

Часть четвёртая

1

– Поди ж ты!.. В Сталинграде гремят орудия, а в Заполярье дрожат фрицы, – с некоторой долей восхищённого удивления помотал головой только что вернувшийся из разведки Виктор Шумилин.

Почувствовав, что