Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

солдат и офицеров, бросал в бой всё новые и новые дивизии, одержимый навязчивой идеей – во что бы то ни стало опрокинуть защитников Сталинграда за Волгу. Но героическая 62-я армия самоотверженно отстаивала каждую пядь родной земли.

Уже тогда советскому командованию было ясно, что великая битва на Волге явится закатом «непобедимой» немецко-фашистской армии, что после этого побоища гитлеровцам не оправиться, что именно там, под стенами исторического города, проигрывают они битву за Берлин.

В стране уже готовились новые армии, которым предстояло окружить, а затем наголову разбить немецкую группировку на Волге. Но об этом знали пока только в Главной Ставке. Зато рядовые бойцы, командиры и политработники хорошо знали другое: что они должны, чего бы это ни стоило, сдержать натиск бронированных гитлеровских орд и не пустить их за Волгу. И они с величайшим упорством и самоотвержением выполняли свой долг перед родиной. Из боя выходили только тяжелораненые бойцы. Мунира это видела своими глазами. Любовь и уважение к этим безымянным героям росли в её душе ежечасно. Да, этих людей нельзя назвать другим словом, как герои. Герои родины!

Санитарный поезд, в котором служила Мунира, уже третий раз возвращался к городу-герою на Волге. Как и в двух предыдущих рейсах, Мунира работала во время погрузки в перевязочной. Раненые, поступавшие в санпоезд, в большинстве были обработаны наспех, в медсанбатах не хватало рук. Были и такие, что попадали прямо с передовой.

Прежде чем приступить к перевязке, Мунира коротко спрашивала, когда и при каких обстоятельствах получено ранение, но определённого ответа не получала.

– А кто его знает когда. Там ни дня, ни ночи не разберёшь. Да и на берегу пришлось полежать – нельзя было переправить. А насчёт обстоятельств… Обстоятельства там всегда одинаковые…

В перевязочную внесли широкоплечего, могучего сложения пехотинца, раненного в обе ноги. Когда его положили на стол, он заговорил резко, необыкновенно зычным голосом:

– Вот что, доктор. Вы, кажется, собираетесь увезти меня? Если далеко – не поеду… Мне воевать надо!

– Дальше Советского Союза не повезём, – шутливо успокаивала его Мунира.

– Нет уж, без дипломатии, доктор…

Мунира сказала сестре, чтобы она разбинтовала раненого.

Сестра снимала повязки осторожно, отмачивая ссохшиеся в корку бинты раствором перекиси водорода.

– Из медсанбата? – спросила между тем Мунира пехотинца.

– В жизни не бывал.

– Кто же вас перевязывал?

– Старшина.

Мунира проворно и осторожно промыла раны, засыпала стрептоцидом и стала накладывать гипсовую повязку на разбитую голень.

Боец только поскрипывал зубами, но наконец не выдержал и мрачно спросил:

– Скоро?

– Кончаем.

– Да поскорее вы…

На икре правой ноги была большая рваная рана. Когда Мунира осторожно коснулась пинцетом осколка, торчащего в глубине раны, боец глухо застонал.

– Потерпи, дорогой, надо вытащить осколок, – сказала Мунира ласково.

– Тащите уж… – сквозь зубы бросил боец. – Иль я вас…

Ловко зацепившись за неровные края осколка, Мунира сильным коротким жестом дёрнула пинцет. Раненый вскрикнул, лоб его мгновенно взмок. Но Мунира тут же положила на рану мазь Вишневского, сестра забинтовала ногу, и пехотинец облёгченно вздохнул.

– Вот теперь всё! – сказала Мунира.

– Ну спасибо. Теперь, значит, я могу своим ходом?

И пехотинец, опёршись на руки, попытался встать со стола.

– Ой, что вы делаете? – испуганно закричала сестра. – Ведь вы в гипсе. Нельзя…

– Эка важность!..

Мунира и сестра бросились к нему, чтобы удержать за плечи, но раненый ничего не хотел слушать.

– Нельзя буянить, товарищ боец, – ни на секунду не отрываясь от своего раненого и даже не поднимая головы, остановил его с мягким спокойствием главный хирург Степан Гаврилович, но в его голосе было что-то такое, что заставило могучего пехотинца подчиниться ему.

Успокоившегося бойца мгновенно увозят санитары. На столе уже другой, совсем юный боец. Он поднимает на Муниру глаза, в которых застыла мука, и настороженно следит за каждым её движением.

– Если я буду стонать, не обращайте внимания, – говорит он, когда все приготовления окончены, и крепко зажмуривает глаза. Он ранен в левое плечо.

На соседний стол, к Степану Гавриловичу, попадают только с особо сложными случаями ранений. Он работает сосредоточенно, быстро, проявляя редкое хладнокровие даже в самые критические минуты.

Вдруг по крыше вагона градинами застучали пули. Сестра, помогавшая главному хирургу, побледнела так, что щёки её почти сравнялись с марлей, которой был повязан её рот, и чуть не уронила инструменты. Степан Гаврилович метнул в её сторону строгий взгляд.

– Прошу быть спокойнее, сестра, – бросил он ледяным тоном и нагнулся к раненому, будто не слыша ни щёлканья пуль по крыше, ни звона бьющегося оконного стекла.

Пожилая сестра, готовившая к операции второго раненого, заговорила:

– Ах, варвары, варвары! Что делают, а?.. У нас же есть знаки Красного Креста. Неужели не видят?

– Почему не видят, прекрасно видят, – сказал кто-то из раненых. – Они бы не были фашистами, если бы поступали иначе.

Степан Гаврилович вдруг как-то неестественно выпрямился и упал на руки подоспевшей к нему Муниры.

– Степан Гаврилович…

Мунира не договорила, с ужасом почувствовав, что спина главного хирурга под её руками как-то сразу обмякла.

Степан Гаврилович тяжело рухнул на пол. Пуля, по-видимому, пробила сердце.

Немало людей умерло на глазах у Муниры за время работы в госпитале, затем в поезде, но все они были ранены на поле боя. Смерть же человека, всего секунду-другую назад стоявшего у соседнего операционного стола с единственным стремлением спасти жизнь раненому, перевернула Мунире душу.

Сестра, помогавшая Степану Гавриловичу, заплакала.

– Не плачьте! – резко сказала Мунира. – Не надо слёз.

Напоминая им об их обязанностях, на столе тяжело застонал раненый.

До сих пор Мунира не бралась за столь сложные операции. Теперь Степана Гавриловича не было. А на столе лежал тяжелораненый боец, требовавший немедленного хирургического вмешательства. В поезде, конечно, есть ещё врачи с большим практическим опытом. Но все они заняты на таких же неотложных операциях. Позвать начальника поезда? Он, безусловно, помог бы. Но он сейчас торопится принять раненых, – надо как можно скорее отправить поезд.

Раненый опять застонал.

– Скорее… – с трудом выдавил он, не подозревая, какая здесь только что разыгралась трагедия, не догадываясь о сомнениях молодого хирурга, о том, что вражеские самолёты могут сделать второй заход. Он был в полузабытьи.

Распорядившись, чтобы Степана Гавриловича вынесли из операционной, Мунира подошла к столу. Лицо раненого было наполовину закрыто марлей. Сестра подала ланцет. Руки Муниры дрожали, но, прикоснувшись к металлу, она мгновенно успокоилась. Ведь Степан Гаврилович не уставал повторять: «Никогда, нигде, ни при каких условиях рука хирурга не должна дрожать».

После операции Мунира подняла марлю с лица раненого, чтобы определить его самочувствие. Что такое?.. Может ли