Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

содрогалась. Хаджар, зажав письмо в руке, широко открытыми глазами смотрела, как над головой ходуном ходили тяжёлые накаты. Когда немного утихло, она побежала в батарею. Раненых было двое: один тяжело – в живот, другой легко – в предплечье.

Хаджар перевязала их и потащила тяжелораненого в укрытие. Тут её ранило в первый раз – мина ударила в бруствер. Хаджар вскрикнула и осела на дно траншеи. Артиллерист, которому Хаджар только что перевязала раненое плечо, опустился рядом.

– Ранена, сестра?

– Идите в укрытие, – выдавила Хаджар сквозь сжатые зубы, чувствуя, как горячая кровь струится по ноге.

Боец не уходил.

– Идите! – повысила голос Хаджар.

Боец понял, что она стыдится при нём перевязать раненую ногу.

– Не стесняйся, сестра… Я помогу.

– Идите! – уже крикнула Хаджар и с такой мольбой посмотрела на бойца, что тот немедленно поднялся и пошёл в укрытие.

– Простите, – лишь сказал он и больше не оглянулся на Хаджар.

Девушка была ранена в правое бедро. Оглядываясь по сторонам, она разрезала ножом брюки и сама перевязала себя, страдая больше от стыда, чем от боли. В это время с огневой первого взвода послышался стон:

– Се-стра-а…

Она встала и, прихрамывая, пошла на голос. Когда на батарее появился Белозёров, бойцы первого взвода передали ему, что сестра Хаджар ранена, но, несмотря на все их настояния, отказывается уйти с поля боя. Пётр Ильич не на шутку встревожился и приказал тут же отправить её в санчасть.

Но в это время началась массовая танковая атака, и артиллеристам уже некогда было заняться отправкой раненой Хаджар. Более того, втайне они теперь хотели, чтобы она не уходила, осталась с ними, – так быстро умела приходить на помощь, если кто-нибудь из них падал раненый, эта небольшая загорелая девушка с золотистыми волосами.

И действительно, Хаджар уже перевязывала замкового из расчёта Степанова. Наводчика ранило ещё раньше. Стрелял сам Степанов. Он наводил, не прикасаясь к панораме, – так близко были немецкие танки.

– Снарядов! – вдруг крикнул он.

Но подносчики вышли из строя давно, а замкового, который вместо них таскал и подавал снаряды, сейчас перевязывала Хаджар.

– Снарядов! – в бешенстве ещё раз закричал Степанов.

Немецкий тяжёлый танк был уже почти рядом. Он ревел и со страшной силой подминал гусеницами землю. На мгновение он замирал, будто стоял с открытой пастью, и вот земля снова устремлялась в его страшную глотку.

Рядом с замковым лежали снаряды. Не дав кончить перевязку, он схватил один из них и потащил к Степанову. Хаджар поползла за ним, Степанов выхватил у замкового снаряд, сунул его в ствол, с неимоверной быстротой закрыл замок и, отскочив в сторону, дёрнул затвор. Всё это заняло не больше секунды времени.

Но тут земля ахнула, что-то огромное и красное поднялось вверх. В глазах Хаджар потемнело. Ей казалось, будто она летит через огромный воздушный океан и, кроме свиста в ушах, нет ничего – ни боли, ни тяжести.

Немецкий танк был взорван. Но упала Хаджар. Точно сражённый воин, повалилось на бок и орудие. Оглушённый, израненный Степанов, без каски, с взлохмаченными русыми волосами, всё ещё пытался подняться на колени, слабеющей, неверной рукой шаря на поясе ручку гранаты.

Окровавленную Хаджар принёс в блиндаж НП парторг Золотов. Она была жива. Пётр Ильич взял из рук Хафиза флягу и приложил к почерневшим губам девушки. Сделав глоток, она с трудом подняла веки.

– Пётр Ильич… Хафиз… скажите Наилю… Ляле, Мунире… товарищам…

Две слезы медленно скатились по её щекам.

Она умерла спустя десять минут. Не веря себе, смотрел Хафиз на её застывшее лицо, на чуть приоткрытый левый глаз, потом вдруг выбежал из блиндажа.

Пётр Ильич взял пробитую осколком и обагрённую кровью кандидатскую карточку Хаджар. В ней лежало фото Наиля, тоже пробитое и окровавленное.

Батарейцы хоронили Хаджар ночью, именно в тот предрассветный час, который девушка обычно отдавала мечтам о Наиле, о будущем. Место для могилы Золотов выбрал на высоком берегу Волги.

Могилу рыли молча. Когда она была готова, Золотов, стоя на коленях, расстелил плащ-палатку, убирая каждую неровность, малейшую складку, – ведь он готовил последнее пристанище милой, доброй Хаджар.

Вокруг горело всё, что ещё могло гореть; отсветы пожаров падали на Волгу. Казалось, текла не вода, а кровь бойцов, отдавших, подобно Хаджар, свою молодую жизнь за родину.

Хафиз в последний раз взглянул на Хаджар. Знакомые до боли черты… В этот миг перед ним ожило многое – как пришла она, заплаканная, в комитет комсомола и рассказала о своей горькой судьбе, как её приютила старая учительница Валентина Андреевна, как ходили они вшестером смотреть ледоход на Волге, как смеялся он, Хафиз, втихомолку, что Наиль смотрит не столько на синие льдины, сколько в синие глаза Хаджар… А однажды, перед самым окончанием школы, они всей группой побывали в Ботаническом саду. Хаджар долго любовалась чудесной белой розой. Наиль незаметно щёлкнул «лейкой». Снимок вышел на редкость удачный, особенно хорошо было выражение глаз – ясная, отзывчивая душа Хаджар так и светилась в них. Потом все девчата – только девчата, ребята не смели – ходили за Наилем, умоляя дать карточку: «Ну что тебе стоит? Одну-единственную!.. На память…» Разве думал тогда Наиль… да и все они?..

Бойцы стояли молча, ожидая, когда комбат начнёт своё последнее прощальное слово.

– Товарищи! – тихо произнёс Хафиз, и голос его дрогнул. – Жизнь Хаджар была коротка, но прекрасна своими чистыми, честными побуждениями, и эту прекрасную жизнь она отдала родине. Пусть её подвиг будет нам всем примером! Здесь, на свежей могиле нашего друга и боевого товарища, мне хочется сказать всего три слова: враг дальше не пройдёт!

Бережно подняли бойцы тело девушки и передали на руки Золотову, стоявшему в могиле. Старый артиллерист уложил её на вечном ложе и, поправляя плащ-палатку, шёпотом попрощался со своей любимицей:

– Спи, дочка, спи, солнышко наше. Эх, горько мне, старику, хоронить молодёжь… то сынов… а теперь вот тебя…

Золотов выбрался наверх. Прогремел прощальный солдатский салют. А через несколько минут вырос могильный холмик.

– Идите, я сейчас приду, – сказал Хафиз и сел рядом с могилой, на остов обгоревшего самолёта.

Внизу по чёрно-красным волнам реки шли бронекатера Волжской флотилии.

14

С каждым днём бои за Сталинград становились всё более ожесточёнными. Наступили Октябрьские дни.

А над Волгой всё ещё полыхало кровавое зарево. Над развалинами города поднимались гигантские столбы дыма и огня, стонала земля от грохота бомбёжки, вокруг на десятки километров расстилался удушливый запах гари. Воплощение фашистского тупого бешенства – Гитлер, уже положивший на волжской земле десятки тысяч своих