Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Он был без памяти. При свете карманного фонаря Хаджар перевязала ему голову и грудь. В это время в траншеях уже никого не оставалось – последние пехотинцы, выполняя приказ командования, отошли отсюда полчаса назад. Не подозревая этого, гитлеровцы не решались предпринять ночную атаку и, то и дело освещая свой передний край разноцветными ракетами, всю ночь вели бесприцельный пулемётный огонь, изредка перемежая его короткими артиллерийскими налётами.

Положив комиссара на плащ-палатку, бойцы тащили её волоком. Дождь усиливался, явственно вставала при каждом взлёте ракеты его косая водяная стена.

Хаджар насквозь промокла, бельё пристало к телу, на руках налипла грязь. Девушка с трудом поспевала за товарищами.

Кучка храбрецов орудовала так близко от переднего края немцев, что те, конечно, не могли не заметить их движения. Один из пулемётов направил свой огненный дождь прямо на них. Над головой батарейцев засвистели трассирующие пули. Вдруг один из бойцов замер на месте.

– Сторожев, Сторожев! Серёжа, что с тобой? Устал, что ли?

Хаджар подползла к примолкшему бойцу и при свете очередной ракеты увидела, что пуля пробила ему голову.

– Прощай, дорогой Серёжа… – одними губами произнесла Хаджар.

Она оттащила тело убитого Серёжи в сторону, достала из его кармана комсомольский билет, сняла и надела на себя его автомат и взялась за край плащ-палатки…

Шагая рядом с орудийным лафетом, Хаджар вновь переживала всё это. Она очень устала. В эту ночь ей не пришлось отдохнуть ни минуты. Ноги словно налились свинцом, веки закрывались сами собой. Нужно было делать усилие, чтобы вновь и вновь размыкать их.

Чтобы стряхнуть сон, Хаджар принялась внимательно осматриваться вокруг. На горизонте пылали пожары. Густой чёрный дым поднимался в небо, соединяясь с такими же густыми и чёрными тучами.

Головная колонна уже спускалась в лощину, а замыкающих ещё не было видно.

Комиссар очнулся от утренней прохлады. Затуманенными глазами долго смотрел он на тяжёлые тучи, закрывающие небо. Наконец взгляд его упал на измождённых, еле переставлявших ноги бойцов.

Веки Белозёрова закрылись, но перед глазами тотчас же встали поля с объятыми огнём хлебами, разрушенные деревни и города, стоявшие возле пепелищ одинокие старухи и старики. Они смотрели с укоризной ему вслед. Он увидел детей, потерявших своих матерей, лишённых уютного домашнего гнезда. Видение для комиссара было настолько тяжёлым, настолько мучительным, что он застонал.

Белозёров не думал о том, каким чудом он спасся. Не это было для него важно. Он мог сейчас думать лишь об отступлении. Неужели он вместе со всеми советскими людьми для того четверть века строил промышленные гиганты, новые города, заводы и фабрики, чтобы всё, всё отдать врагу? Куда бы партия ни посылала его, он чувствовал себя так, будто отстраивал дом своей большой и дружной семье. Этим он жил, в это верил, учил тому же верить других. Сколько беззаветной преданности и вдохновенного труда миллионов людей вложено в эти гигантские стройки, выросшие на пустырях! Можно ли, забыв об этом, оставить их врагу… предать великий труд народа?.. Нет! Драться! Драться за каждый клочок советской земли ожесточённо, не жалея жизни.

Приходя в себя, Белозёров сознавал, что ранен он тяжело, что временами смерть хватает его за горло. Но и забываясь, он подносил руки к шее, будто пытаясь разорвать железное кольцо, душившее его. От натуги он стонал, мечась и бормоча в жару:

– Нет… не возьмёшь… Я ещё должен обратно… должен… Смерть фашистам!..

Тяжёлые тучи закрыли теперь почти всё небо, и солнце напрасно пыталось пробиться сквозь них. Уныло посвистывал ветер, разнося по степи запах гари.

Вдруг комиссар приподнялся.

– Куда отступаете?.. Я спрашиваю вас: куда отступаете? – закричал он. На губах его выступила розоватая пена, глаза лихорадочно блестели, дыхание было прерывистым. Через расстёгнутый ворот белой рубахи виднелись окровавленные бинты.

Золотов и Хаджар обхватили его.

– Стой! Повернуть орудия на противника!.. – попробовав оттолкнуть их, уже шёпотом произнёс обессиленный комиссар и упал им на руки.

Медленно и тяжело ворочались окованные железом колёса орудий, кони были в поту, в испарине от натуги и храпели. Тело потерявшего сознание комиссара покачивалось на лафете из стороны в сторону.

…Головная колонна, выйдя из лощины, поднималась на холм, сворачивая направо и налево, чтобы занять огневой рубеж.

12

Летом 1942 года гитлеровцы, захватив боевую инициативу в свои руки, прорвали наш фронт в юго-западном направлении, продвинувшись далеко вперёд, вышли в районе Воронежа, Сталинграда, Новороссийска, Пятигорска, Моздока. Второго фронта всё ещё не было. Противнику нечего было бояться удара с тыла. Он снял все свои резервы с запада и, бросив их на советский фронт в одном юго-западном направлении – наступать одновременно в нескольких направлениях у него уже не было сил, – создал угрозу нефтяным районам Грозного и Баку. Вся иностранная печать кричала, что главная цель Гитлера нынешним летом – овладение советскими нефтяными районами. Но советское командование быстро разгадало истинные замыслы врага: продвижение немцев на юг – не главная, а вспомогательная цель. Главная цель немецкого летнего наступления состояла в том, чтобы обойти Москву с востока, отрезать её от волжского и уральского тыла и потом ударить с тыла по столице и окончить войну в этом году. Потому-то свои основные силы они сконцентрировали не на юге, а в районе Орла и Сталинграда. В битве на Волге решалась судьба Советского государства, его свобода и независимость.

В конце августа началось великое Сталинградское сражение.

Была ночь, когда остатки сильно обескровленного в боях артиллерийского полка заняли позиции на берегу Волги. Старый бомбардир Золотов с силой четырежды вонзил лопату в твёрдую почву, выворотив огромный ком земли, и взволнованно воскликнул:

– Родимые! Ведь эта земля – священная земля!

В ней кровь защитников Царицына. Правильно сказал нам товарищ комиссар – дальше отступать некуда.

Скинув шинели, бойцы дружно разобрали лопаты и принялись за рытьё окопов, огневых позиций.

Рассветало медленно, исподволь. Над берегами, над поймами плавал утренний туман. Волга текла хмуро, величаво. Почти чёрные воды её казались неприветливо-холодными, словно великой русской реке были известны коварные замыслы врага.

Едва освободившийся от командирских забот Хафиз присел, опёршись спиной о колесо орудия, как тут же провалился в короткий беспокойный сон. Воротник его шинели пополз кверху, голова бессильно свесилась набок, пилотка сползла на плечо и упала. Лицо Хафиза утратило прежний румянец и округлилось, скулы выдались, даже нос будто стал тоньше.

– Притомился наш комбат, – ласково, по-отцовски сказал Золотов, поднял с земли пилотку и, обтерев её рукавом, бережно надел на голову лейтенанта. Потом посмотрел на Волгу.

Будто всплывая из её водной глади, поднималось солнце.