Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

вода собралась в лужи. Первая военная зима проходила. Она принесла много трудностей, много горя, но вместе с тем и первую большую победу под Москвой и, что ещё важнее, твёрдую веру в неминуемый и полный разгром гитлеровцев.

На второй этаж Мунира поднялась бегом. Она не была здесь с проводов Галима. Девушка побранила себя за то, что ни разу не навестила стариков, не справилась о здоровье.

Мунира нажала кнопку звонка. Но он не работал. Тогда, несколько встревоженная, она постучала. За дверью послышались шаги.

– Кто там?

– Я, Саджида-апа, Мунира.

Дверь поспешно открыли.

– Заходи, заходи, дочь моя, – радушно встретила её Саджида-апа.

– Здравствуйте, Саджида-апа!

– Сами-то здоровы ли? Мать как? Отец пишет? Проходи, проходи. Сейчас зажгу свет.

Она вперевалочку, мелкими шажками засеменила к выключателю.

– Не обессудь уж, дочь моя, дом не прибран. Только что с работы вернулась, не успела. Поступила в пошивочную мастерскую: надо же и мне, старухе, какую-нибудь пользу принести. Раздевайся, садись.

С тех пор как её видела Мунира, Саджида-апа сильно постарела и похудела. Глаза стали большими, печальными, лицо сморщилось. Из-под платка, повязанного по-татарски, в виде развёрнутого четырёхугольника, видны были седые волосы. «Это, верно, от тоски по Галиму», – подумала Мунира. Сердце её наполнилось жалостью к страдающей матери, и она ещё раз побранила себя за то, что не зашла раньше.

Саджида-апа взялась за самовар, она ни за что не хотела отпустить девушку без угощения.

– Ты меня очень обидишь, если не выпьешь моего чаю, – сказала она и заторопилась на кухню.

Глаза Муниры невольно обратились к комнате Галима, к памятной двери на балкон. Она глубоко вздохнула.

Девушка постеснялась сразу признаться Саджиде-апа, зачем она пришла, и решила сначала разведать, были ли письма от Галима и давно ли. Если письмо было недавно, то о своём она ничего не скажет. Но, вернувшись из кухни, Саджида-апа принялась сетовать на отсутствие писем от сына и даже прослезилась.

У Муниры мелькнула мысль: «Не обиделись бы старики на сына. Скажут: какой-то девчонке пишет, а родителей забыл!» На мгновение её охватила нерешительность. Но не сказать Саджиде-апа, что от Галима есть вести, не обрадовать её было бы просто жестокостью. И Мунира, покраснев от смущения, пролепетала, что получила сегодня письмо от Галима.

Саджида-апа всплеснула руками:

– От сыночка?.. Что же ты сразу не сказала, дитя моё?.. Жив, луч очей моих…

– Жив и здоров… Не плачьте же, Саджида-апа.

А Саджида-апа, прикладывая к глазам кончик головного платка, заговорила:

– Как же не плакать, целую вечность не было от него писем, крылышко моё. Не знала даже, что и подумать. Всякое думалось: и что утонул уже и лежит на дне морском, и что убит злой пулей, или, раненый, попал в плен, или очень тяжело ранен. Отец тоже беспокоился. И хоть говорил, что на войне бывает, что нет времени писать, и успокаивал, что, мол, жив он, а вижу – сам, бедный, горюет про себя. Я было сказала, что, может, в плен попал, а он говорит: «Пусть ветер унесёт твои дурные слова». Ой, что это я разболталась?.. Читай-ка, скорей, милая!

Она несколько раз заставляла Муниру перечитывать письмо.

– Слава богу, что ушёл с моря, – радовалась Саджида-апа. – И хорошо, что вместе с твоим отцом. Заслуженный командир, войну знает, окажет ему помощь. Галим ведь совсем ещё мальчик. Эх, порадовать бы старика, да телефон не работает.

– А скоро вернётся Рахим-абзы?

– Ближе к полуночи, если не ночует в цехе. Сейчас они работают для фронта. Звонок испортился, и то починить некогда.

Напившись чаю, Мунира собралась уходить. Уже прощаясь, она упомянула о том, что скоро заканчивает учёбу.

– Заканчиваешь? – воскликнула Саджида-апа и опять прослезилась. – Ой, дитя моё, тогда, наверно, и тебя пошлют на фронт?

– Я сама хочу, чтобы так было, Саджида-апа. Не к лицу мне сидеть в тылу, когда все друзья на фронте.

– Ты не очень расстраивайся, дочь моя. Даже обычные болезни лечить трудно. А рану ещё тяжелее. Человеческое тело – не рукавицы, не всякий починит.

Выйдя проводить Муниру, Саджида-апа заглянула в ящик для писем.

– Да никак и нам письмо! – обрадованно вскрикнула она.

В ящике действительно лежало письмо. Письмо было от Галима.

6

…Теперь Мунира сказала бы, что дни не идут, а мчатся. Спала она по три-четыре часа в сутки, уставала временами до головокружения. Чем труднее был предмет, тем упорнее она занималась им. Она забыла всё, кроме медицинских книг и пособий.

Начались экзамены. Профессора спрашивали строго, до придирчивости, особенно по специальным предметам, но Мунира сдавала их безукоризненно. Всё это время её поддерживало чувство внутренней собранности.

Профессор, поставивший последнюю отметку в студенческой книжке Муниры, сказал, пожимая ей руку:

– Впереди вас ждёт почётный труд – возвращать здоровье нашим храбрым воинам. Заслужите же благодарность родины.

И вот, чуть покачиваясь, не чувствуя твёрдости в коленях, спускается она по лестнице.

Врач… Она, Мунира Ильдарская, теперь самостоятельный врач, отвечающий за каждый свой шаг. До сегодняшнего дня родина давала ей всё. Завтра она потребует от Муниры исполнения дочернего долга. Сумеет ли Мунира оправдать надежды?.. Куда, на какой фронт её пошлют?.. Суждено ли ей встретить там своих друзей?

А вечером неожиданно заявился Кашиф с букетом весенних цветов в руках.

Мунира рассказала матери о последней выходке Кашифа. Суфия-ханум не ограничилась возмущением. Выбрав свободную минуту, она пошла в госпиталь и, оставшись с Кашифом с глазу на глаз, крепко отчитала его.

– Ты мараешь честь советского офицера, – закончила она гневно. – Смотри, чтобы это было в последний раз. Если повторится, – пеняй на себя. Я буду очень строга.

Кашиф струсил, дал слово, что ничего подобного больше не случится, и перестал ходить к Ильдарским. Но издали не переставал следить за Мунирой. Узнав, что Мунира сдала последний экзамен, а Суфии-ханум нет дома, он, пропустив «для храбрости» стаканчик, заявился к Мунире.

– Мунира, надо бы подумать о будущем, – очертя голову начал Кашиф, видя, что иначе он не добьётся от девушки ни слова, – не то могут тебя куда-нибудь заслать.

– А я и сама хочу на фронт, – отрезала Мунира.

– А знаешь ли ты, что такое фронт? – с грубой насмешкой спросил Кашиф.

– Знаю! Во всяком случае, не хуже, чем ты.

– Ничего ты не знаешь, заносишься. Под бомбами и снарядами другую песенку запоёшь. В нашем госпитале лежит одна такая красавица… Чужие люди с ложки кормят и поят. – Кашиф встал и, уверенный, что говорил достаточно убедительно, добавил: – Я это не зря говорил. Есть возможность устроиться в одном из казанских госпиталей. Подумай, если у тебя