Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Кружится, кружится, кружится вьюга над нами,

Нашу землянку сровняли с землёю снега.

Если отчизна твоя у тебя за плечами,

Не остановит солдатское сердце пурга.

Но вот, положив руки под голову, Верещагин затянул другую песню. Она сразу увела бойца туда, где плескалось солнечное море, росли высокие, стройные кипарисы. Песня была о чудесной Сулико, а перед глазами Андрея стоял Георгий Ломидзе, его смеющееся, ставшее родным лицо.

– Хорошая это песня, братцы, – сказал Верещагин, – и девушка Сулико хороша, хотя я ни разу не видел её. И тысячу раз счастлив тот, кто любит такую девушку. Урманов, прочти, пожалуйста, ещё раз письмо.

Несколько дней назад они получили весточку от Ломидзе. Он лежал в Мурманске. Хотя письмо было написано не его рукой, но именно теми словами, какими говорил Ломидзе. Он ещё и ещё раз благодарил товарищей за то, что они спасли ему жизнь. Об этом он рассказал и своей любимой Сулико, сообщал он. А в конце добавлял: «Ждите, обязательно вернусь. Ваш Георгий Ломидзе».

Урманов закончил читать и бережно положил письмо в нагрудный карман. Верещагин, глядя на закопчённый потолок землянки, долго молчал – он тяжело переживал отсутствие Ломидзе. Потом приподнялся и, опёршись на локоть, посмотрел на товарищей.

– Может, братцы, – сказал он, – написать Сулико письмо о том, как воевал Георгий?

– Правильно, – откликнулся Шумилин, хотя Ломидзе он знал очень мало. – У меня есть бумага и карандаш. Урманов, садись поближе к свету. У тебя почерк, кажется, лучше всех.

– Как начнём? – поинтересовался Урманов, приготовившись писать.

– Пиши: «Многоуважаемая Сулико…» – сказал кто-то из разведчиков.

– Нет, так не годится, – перебил его Верещагин, – надо поласковее.

– Верно, – поддержал его Шумилин. – Тут надо учитывать, что дело связано с любовью. А любовь такая штука – чуть лишнего взял, можно всё испортить.

– Может быть, прямо обратиться по имени-отчеству? – предложил разведчик.

Но отчества Сулико никто не знал.

– Не начать ли нам письмо по-восточному? Урманов, ты, наверно, знаешь. Мне один друг-узбек рассказывал: у них особое начало письма есть. Красивое, – сказал один из разведчиков.

– По-моему, давайте начнём просто, – предложил Верещагин. – «Дорогая Сулико! Мы, близкие товарищи и друзья Георгия, шлём вам наш боевой привет…»

А дальше напишем, как он храбро сражался, как пел песни о ней, как был ранен, и сообщим, что рана его заживает, что снова ждём его в свою семью.

В это время открылась дверь, и в землянку, весь залепленный снегом, ввалился старший лейтенант Сидоров. Бойцы вскочили на ноги. Андрей Верещагин вышел вперёд и отрапортовал:

– Товарищ старший лейтенант, разведчики заняты написанием письма невесте нашего раненого товарища.

Сидоров поздоровался и сказал:

– Хорошим делом занимаетесь, но письмо, если не дописали, придётся отставить.

Он погрел над раскалённой докрасна печкой посиневшие руки, потом резко повернулся:

– Верещагин, Шумилин, Урманов, через десять минут ко мне! Надеть свитеры, телогрейки, маскхалаты. Взять автоматы с запасными дисками, по четыре гранаты, кинжалы, верёвочную лестницу и лыжи, одну пару запасную.

– Есть! – ответил Верещагин за всех.

– Остальным также быть в боевой готовности и ждать приказа!

Как только Сидоров вышел, Верещагин и Урманов бросились к вещевым мешкам. Они вытащили и надели свои полосатые тельняшки.

– Долой фланельки. Так душе теплее, – сказал Верещагин.

Простившись с товарищами, они стояли перед Сидоровым в полном боевом снаряжении, в белых комбинезонах. В таком же комбинезоне был и старший лейтенант. Он казался в нём более стройным и молодым. Привязывая к поясу последнюю гранату, он объяснял боевую задачу:

– Командование приказало нам, используя пургу и темноту, захватить «языка». Идём к Оленьей скале. Предупреждаю, задание будет очень трудное. Я полагаюсь на вашу храбрость и на пургу. Но пурга в любую минуту может прекратиться. Вы готовы?

– Готовы, товарищ старший лейтенант.

– Пошли. Остальное объясню на месте.

Пурга всё ещё бушевала, хотя напор ветра несколько ослабел. Разведчики встали на лыжи без креплений – их заменяли особые крючки, – чтобы можно было моментально снимать и надевать лыжи.

Через минуту разведчики скрылись в снежной пучине.

Ветер был попутным. Да и путь под гору. Разведчики летели словно на крыльях. Замыкающим шёл Верещагин. За ним на длинной верёвочке волочились запасные лыжи. Решено было идти к Оленьей скале не в обход, а лощиной, по самому короткому пути. Гитлеровские укрепления были на сопках, лощины между ними простреливались лишь пулемётным огнём. Но самый острый глаз не мог бы разглядеть разведчиков сквозь темень и пургу.

На переднем крае были уже предупреждены. Сидорова встретил командир стрелковой роты.

– Ну как? – Сидоров кивнул головой в сторону гитлеровцев.

– Зарылись, даже носа не показывают.

Сидоров условился с командиром роты и артиллеристами об огневой поддержке при возвращении. Разведчики закурили напоследок и вступили в полосу, которая на солдатском языке зовётся «ничейной».

Метель всё бушевала. Чтобы не потерять направление и не напороться на минное поле немцев, Сидоров то и дело поглядывал на компас. Они удачно миновали линию немецкой обороны и смелее пошли вперёд. Теперь Оленья скала была уже недалеко.

Урманов шёл третьим, за Шумилиным. Он был сейчас спокойнее, чем тогда, когда ходили на наблюдение. Может быть, оттого, что с ними действовал Сидоров? Или Галим поверил в свои силы? Как-никак это был его первый поиск. Он только ещё держал экзамен на разведчика. Как сложится обстановка? На вершине Оленьей скалы они были не раз. А вот что таится внизу, в этой неизведанной пропасти? А что, если враг давно почуял их и ждёт только, чтобы они спустились?

Лыжи оставили у края обрыва. Внизу в непроницаемой темноте бушевало снежное море. Сидоров посмотрел на часы. Десять минут назад сменили часового. Самая подходящая пора.

– Вот здесь спустимся, – прошептал Сидоров. – Шумилин, ты остаёшься. Гляди на все сто восемьдесят градусов. Вниз спускаемся втроём. «Языка» брать из второй, музыкальной землянки. Урманов без шума уничтожает часового и сам становится на его место. Мы с Верещагиным входим в землянку и берём «языка». Обратный ход так: впереди я, за мной пленный и Верещагин; замыкающий Урманов. Ясно?

– Ясно, товарищ старший лейтенант!

Укрепили лестницу.

– Урманов, вперёд! – скомандовал Сидоров.

Сердце Галима забилось сильнее. Он передвинул автомат за спину и начал спускаться. Через несколько мгновений посмотрел вверх – товарищей скрыла мгла, посмотрел вниз – там всё скрадывала плотная пелена крутящихся снежинок. И он почувствовал себя где-то между небом и землёй. Кроме завывания ветра, ничего не было слышно.

Когда наконец его ноги коснулись земли, он, молниеносно прижавшись спиной к скале, быстро огляделся по сторонам. Всё было спокойно.

Он подал знак. Верещагин и Сидоров тоже