Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Разведчики растерянно переглянулись. Они не могли сказать, на каком инструменте играли немцы. Сидоров рассвирепел.

– Губная гармошка, патефон, скрипка, рояль? – гневно спрашивал он каждого. – Не знаете? И ты, Шумилин, не знаешь? Шляпы вы, а не разведчики. Даю четыре часа на отдых, потом снова туда.

Сидорову было лет тридцать пять-тридцать восемь. Поджарый, с очень тонкой талией и с энергичным узким лицом, с резкими, стремительными движениями, с глазами, даже днём блестевшими, как горящие угольки, он чем-то напоминал ястреба в полёте. На груди, когда он вставал или, заложив руки назад, ходил быстрыми шагами по тесной землянке, поблёскивала Золотая Звезда, – он был единственным Героем Советского Союза в бригаде.

– Идите и не возвращайтесь, пока не установите, на каком инструменте играют фрицы! – повторил он и повернулся к ним спиной.

О предстоящей разведчикам боевой задаче пока знали в бригаде только двое: комбриг и Сидоров. «Языка» необходимо было взять во что бы то ни стало. Он нужен был для решения задачи, стоявшей перед фронтом.

– Имей в виду, Сидоров, нужен не дохлый фрицишка, – сказал командующий. – Ты такого достань, который бы подальше своего носа видел. Понятно?

Вот почему Сидорову было очень важно установить, на каком именно инструменте играли фрицы. Его проницательный, гибкий ум разведчика нащупывал в этом маленьком факте целую цепь будущих действий.

Не только Урманов и Шумилин, даже Верещагин не вытерпел на этот раз.

– Вот, чёрт, надраил… И чего далась ему эта фрицева музыка!.. – хлебая из котелка горячий суп, ворчал он себе под нос по адресу командира роты.

Кто не воевал в Заполярье, тому, пожалуй, трудно представить, что значит часами лежать на высокой обледенелой сопке, открытой всем ветрам, при жгучем сорокаградусном морозе, когда и камни будто горят медленным синим пламенем. Но делать было нечего: приказ есть приказ.

Разведчики снова ушли на «проклятую» Оленью скалу. Ползком подобрались они к самому краю обрыва и, зарывшись в снег, до боли в глазах обшаривали биноклями вражеское расположение. Они уже на память знали не только все землянки, дорожки и тропы, они успели точно установить, где стояли часовые, в какие часы сменялись.

Лежали разведчики долго, брови и ресницы у них опушило густым инеем, вокруг лиц, по краям надетых шапок-ушанок, тоже образовался белый ободок, а музыки, как назло, всё не было. Но в последнюю минуту, когда у них почти иссякло терпение и они готовы были сделать самый отчаянный шаг – спуститься вниз, – они снова услышали музыку из той же самой землянки. Они забыли об обжигающем колючем ветре, о лютом морозе. Слух разведчиков напряжённо ловил: что же это за музыка? Нет, это не губная гармошка, не патефон и не скрипка… Это оркестр! Затем пела женщина с очень тонким, визгливо-высоким голосом. Казалось, она не пела, а надрывалась. Потом снова музыка, грубая, барабанная.

Верещагин был старшим. Он махнул рукой, и разведчики поползли обратно, к своим лыжам.

– Послушали концерт? – первый раз за эти часы рассмеялся Верещагин. – Как вы думаете, друзья, на каком таком инструменте играли фрицы?

– Духовой оркестр. Исполняли гимн гитлеровской Германии, – сказал Шумилин.

– Вот что!.. – Верещагин зло сплюнул. – Стоило из-за этого мёрзнуть!

– Значит, в этой землянке у них радиоузел, – заключил Урманов.

– Нет, – не согласился Шумилин. – Такую глупость они себе не позволят. Здесь, вероятно, какой-нибудь новый начальник появился. Раньше у этой землянки не было специального поста. А теперь есть.

Вернувшись, они доложили старшему лейтенанту свои соображения. Сидоров сразу просветлел.

– Вот это толково, – сказал он, отпуская разведчиков на отдых.

На другой день Сидоров лично повёл группу Верещагина куда-то в тыл, где была почти такая же скала, как Оленья. Они остановились у самого откоса, и старший лейтенант приказал:

– Спускаться вниз!

Разведчики быстро укрепили на камне конец верёвочной лестницы и один за другим полезли вниз. Сидоров внимательно следил за быстротой спуска, а затем за быстротой подъёма. Когда это было несколько раз проделано, он спустился к ним сам и сказал:

– А что, если вам придётся по этой лестнице тащить раненого «языка»? Сумеете?

Он в упор посмотрел на Верещагина.

– Если не очень тяжёлый попадёт, – уклончиво ответил старшина.

– Этого заранее угадать нельзя. Но допустим – как наш Урманов, – сказал Сидоров.

Верещагин смерил глазами Урманова и чуть усмехнулся:

– А ну, попробуем!

В одну минуту Урманов был привязан к спине Верещагина, и тот медленно начал карабкаться по лестнице. Сидоров стоял у подножия скалы и, подняв голову, смотрел на них, а Шумилин наблюдал сверху. Лестница болталась: вот-вот Верещагин сорвётся. Иногда он останавливался и отдыхал. Потом упорно поднимался выше. Когда он достиг наконец края скалы и Шумилин начал ему помогать сверху, Сидоров со вздохом облегчения и восхищённо произнёс:

– Силища!

Разведчики вернулись усталые, но в хорошем настроении.

От огромной бензиновой бочки, приспособленной под печку, в землянке было тепло и светло. Жарко пылали берёзовые поленья. Такую роскошь могли позволить себе только разведчики. Сколько забот было из-за этих дров! За ними приходилось ездить за несколько десятков километров. Из-за дров ругались старшины. Они раздавали дрова, как гранаты, отсчитывая каждую чурку. Где и как доставали дрова разведчики, никто не знал, но в их землянке всегда было тепло.

Урманов принёс свой котелок и сто граммов и поставил всё это перед Верещагиным.

– Ну, Андрей, – сказал он, изо всех сил стараясь сохранить серьёзное выражение лица, – ты сегодня работал за двоих, так и ешь мою порцию, пей мои сто граммов. Кто не работает, тот не ест. А я сегодня, как американец на кули, на тебе катался… – Галим не выдержал и фыркнул.

– Посмотрим, что ты запоёшь, если мне придётся оседлать твою спину.

– Да от меня, пожалуй, только мокрое место останется.

– То-то! Ну, будь здоров! – И не успел Урманов опомниться, как приятель проглотил его порцию «горючего». – За сто граммов спасибо, за мной не пропадёт, могу ещё покатать, как друга… А это бери себе, – отодвинул Верещагин котелок.

Вторая группа разведчиков только что ушла на задание. Остальные, кто сидя, кто лёжа на нарах, хором пели песню. Высоким простуженным голосом начинал Шумилин, ему подпевал тенорком Урманов, чуть позднее осторожно вступал рокочущий, мощный бас Верещагина, потом песню дружно подхватывали все, кто был в землянке. И тогда песня, словно споря со всё не утихавшей пургой, врывалась в её унылый вой волевыми, мужественными голосами.

Кружится, кружится, кружится вьюга над нами.

Стынет над нами полярная белая мгла.

В этих просторах снегами, глухими снегами,

Белыми скалами линия фронта легла.