Дар языков - Татьяна Георгиевна Алфёрова

Рыжий, развалившись в кресле, деловито уточнил:

– За загранпаспортом? – Пестрая кошка резво прыгнула ему на колени, потопталась, урча, и затеяла бодаться, прищурив переливчатые глаза, почти такие же, как у хозяина. – Думаешь, без паспорта кошку не выпустят?

– Мы же не знаем, какие в Испании ветеринары, что они требуют? Пусть все будет по правилам, пусть паспорт со справками о прививках. Да ты ехидничаешь! – сообразила Ирина. Кошка фыркнула, подтверждая ее подозрение, и улеглась на груди хозяина клубочком, таращась на Ирину. – А наш ветеринар с тараканами! Мадагаскарскими. Это такие большущие тараканы, сантиметров шести. Он их разводит на корм своей игуане, ящерице. Она тоже большущая, серая в крапинку, с гребнем по всей спине, красивая по-своему. Тараканов жаль, особенно шестисантиметровых: согласись, чем тварь крупнее, тем более мы склонны наделять ее разумом. Эти тараканы размером с мышь, считай, не насекомые, а звери настоящие! Но дело в том, что они у ветеринара содержатся на вольном выпасе, в туалете. Когда ему надо задать корма игуане, идет в туалет, резко включает свет и собирает их, бедных, в контейнер, сколько надо. Представляешь, заходишь в туалет, а по кафельным стенам без конца цок-цок, как копытца! Я слышала и видела.

– Изобретатель! – восхитился Рыжий, и кошка мяукнула, подтверждая. – А соседи разделяют его энтузиазм? Они-то наверняка знают, что их молодой сосед с тараканами. Зачем же ты ездила, могла попросить его привезти паспорт к нам домой!

– Захотелось. Я в городе редко бываю. Специально поехала закоулками. Через Поцелуев мост, мимо Новой Голландии. Она сейчас совершенно новая, там все перестроили, а мы с тобой так и не видели этого. Васильевский остров чуть не по периметру объехала – прощалась. Вдруг навсегда? – Ирина оглядела знакомую обстановку, задержалась на кошке.

– Лампочка моя! Навсегда у тебя лишь моя кроткая любовь, прочее – временно и зависит от твоего желания. – Рыжий потянулся к жене, не выпуская кошку, придерживал зверька другой рукой.

– Ты опять шутишь! – Ирина отвернулась, и муж не ответил. – Помнишь, у нас все начиналось с дверей, с The Doors? А после были Лизины «Двери настежь»…

– Они и сейчас настежь, передача идет, имеет отличный рейтинг, массу рекламного времени. «Лизины» двери нынче настежь в Европу и не только, реалити-шоу покупается другими странами, как ни странно в наше сложное время. Просто ты не смотришь…

Кошка укоризненно взглянула на Ирину, широко зевнула, показав розовое нёбо, острые белые клыки, и наладилась спать на хозяине.

– Мне кажется, что сейчас двери закрываются. Наши двери сюда.

Ирина говорила спокойно, но Рыжий почувствовал опасный надрыв.

– Давным-давно, может, в пятом или четвертом классе, я где-то вычитала, что наша Земля погибнет, потому что климат изменится, и люди не смогут жить в новых условиях. Это случится нескоро, несколько тысячелетий пройдет… А Солнце погаснет через четыре миллиарда лет, но людей к тому времени уже не будет. Я напугалась. Ужасно! До бессонницы! Понимаешь… Нас, нас с тобой, наших родственников, внуков и правнуков уже не будет, наверное, через тысячелетие, но то, что люди не выживут из-за климатической катастрофы, пусть и через много лет, а Солнце еще будет светить, – это нестерпимо. Даже не то страшно, что там, среди погибших, могут быть наши потомки в десятом колене… Люди должны оставаться, остаться! Должны жить! Здесь! Но этот страх конца света – он только в юности пугает, особенно когда ночью в августе на звезды смотришь, когда видишь, что ты такой маленький, а вокруг темно. Лежишь или стоишь на полянке перед игрушечным дачным домиком, собранным из обрезков досок, наблюдаешь звездопад, понимаешь неожиданно, что наша Земля может быть ровно такой же осыпавшейся звездой… И то, что она «осыплется» через тысячи лет, все равно больно, страшно, невыносимо! Невыносимо, что для Вселенной это будет маленькое, почти незаметное событие. После, повзрослев, замечаешь, что думать об этом уже легче. А страх вовсе пропадает. Почему? Почему нам, не бог весть как повзрослевшим – по вселенскому времени это совсем-совсем немного, – делается неважно, что будет через тысячу-другую лет? Мы уже не гуманисты? Поэтому мы и не впадаем в истерику сейчас – взрослые уже? Сейчас нам лишь бы себя спасти? Свою шкуру и кошкину шкурку?

– Ирка! – позвал Рыжий, и голос его был странно невыразителен. – Ты беременна. Почему мне не сказала? Мы срочно улетаем. Никаких «еще недельку-другую».

Он аккуратно снял пеструю кошку с живота и переместил на пол. Взял жену на руки, понес в спальню – спать. Ирина подумала, что Лилька наверняка одобрительно улыбается ему сверху, а муж шептал ей на ухо что-то шутливое, почти как кошке, и гладил по голове. Как кошку.

Через два дня они улетели в Испанию, в свой новый незнакомый дом на берегу незнакомого еще моря, вместе с кошкой. «Паспорт домашнего животного» Ирина забыла на журнальном столике в гостиной. Рыжему пришлось возвращаться за ним, но ворчать он не стал.

– Максим, ты сейчас думаешь, что я делю все только на черное и белое! Но если подробно озвучу, что думаю я, ответишь, что не надо думать за других, дескать, ты можешь думать иначе. Хотя я-то знаю, именно так думаешь! Плевать! Пусть у меня все черное-белое! Пусть так думаю! Нам надо уезжать!

– Милая моя, ты злоупотребляешь использованием одного и того же глагола! Думать надо реже. – Максим, который Петрович, посмотрел жене в глаза, что нечасто случалось в последнее время. Но взгляд его был недружелюбен и неласков.

Ася поняла: другой возможности у нее не будет, а еще вспомнила, что была же у них любовь. Или нет? Она хотела сказать, что любит его, что у них сын-подросток со сложным характером и еще маленький ребенок, сыночек, обоим мальчикам нужен отец, а ей – муж. Она даже разомкнула губы и набрала воздуха в легкие, но осознание, что сейчас это не аргумент, запечатало рот. И Ася заплакала, ведь воздух из легких надо было куда-то девать, а говорить смысла не имело, муж не услышал бы. Плакать было тяжело и непривычно, но слезы странным образом приносили облегчение – словно гной выходил из нарывающего пальца. Ася вздохнула еще, чуть помедлила, послушала себя и заплакала уже от души, в полные легкие, навзрыд.

Максим растерялся: жена плакала при нем впервые. Нет-нет, женщины порой проливают слезы, он не запомнил таких эксцессов из своей жизни, но наверняка ведь уже случались. За дверью комнаты