Большая река течёт тихо - Вячеслав Иванович Мойсак

Их дочка вышла замуж в Кожан-Городок за парня с их улицы. А мать и отца её раньше, бывало, видели, когда те приезжали к дочке и зятю в гости. Было тяжело, гнетущее ожидание, каждый день ждали, что и их потребуют на расправу. Малолетняя Вера не совсем понимала: чего они здесь, а не дома, живут у чужих людей. Где-то тут их отец недалеко, и почему-то они его не видят. По вечерам мать расчёсывала волосы девочке, у той были вши, да и у самой Елены тоже, пожалуй. Говорят, вши нападают больше с тоски, от переживаний, сильного стресса. И мать осторожно, чтоб не заметили хозяева, вычёсывала волосы ребёнку. Иначе, если узнают про паразитов, могут выгнать из дома. Девочка Вера, наклонив голову матери в подол сподницы, когда та расчёсывала ей волосы, всё спрашивала: «Мамо, это ж скоро Великдень (Пасха) будет?» — «Да, скоро», — отвечала та. И правда, вот-вот должна была наступить Пасха — Светлое Христово Воскресенье.

А Степан потом рассказывал. Его и здесь продолжали избивать. Но всё равно ничего не могли добиться. Что он мог сказать про ту винтовку, если в глаза её до этого не видел, а её специально подбросили полицаи. Предлагали ему выдать партизан, но он на это сказал, что никогда не был иудой и не будет. Так ничего не добившись, махнули рукой. Это означало одно: с него толку мало, пустить в расход. Он знал, что и супруга его с дочкой теперь здесь, значит, их тоже взяли. И вот последняя ночь в камере, завтра и его, и жену, и дочку расстреляют. Вряд ли он мог спать в ту ночь, потому что в таком состоянии — какой сон! И впоследствии это не раз вспоминал. Петя, внук бабы Поли, в детстве не раз слышал этот рассказ. Бывало, выпивши, дед Степан, обращаясь к бабе Поле, говорил: «Били меня тогда качалками (деревянная скалка, которой раскатывали тесто, толкли картофель) по локтям. И до того били, что уже и боли не чувствуешь, тело как деревянное становилось. А завтра расстреляют нас всех… И ночью, я ж не спал, пришла вдруг Женщина, такая высокая, в тёмном одеянии, и сказала: «Не бойся, не плачь. Вас не расстреляют, завтра всех отпустят», — и тут дед Степан начинал плакать, всхлипывая, он говорил: — Полька, я ж думаю, гэто Божа Мати была! Она меня тогда спасла… Всю нашу семью спасла… А завтра нас и правда отпустили. Завтра был Великдень — Пасха».

Это была непередаваемая радость, счастье! Их действительно отпустили. Совсем сняли обвинение. Где-то удалось раздобыть телегу и лошадь. И вот Степан с супругой и дочкой едут домой. И в каком-то месте, в поле между Лахвой и Кожан-Городком, увидели, как пленные советские солдаты, окружённые немецким конвоем, строили какие-то оборонительные сооружения — рыли землю, копали окопы. Степан на радостях остановил коня и стал махать рукой, чтобы пленные солдаты подошли. Те, оставив работу, пошли к нему, окружили телегу. И Степан стал раздавать хлеб. Солдаты принимали из его рук хлеб. Елена спохватилась, что самим ничего не останется, толкнула мужа в бок сердито. Но он сказал: «Мы на свободе — и это главное! А они в неволе. Мы себе найдём, раздобудем. А они где возьмут?» И Елена кротко замолчала, видно, вспомнив своё недавнее положение, когда уже было прощались с жизнью.

Отпустили же тогда Степана по нескольким причинам. Дело шло уже к концу войны, немцам было не до того. Надо было, как говорится, свою шкуру спасать, вон и пленные работали на них — строили оборонительные укрепления. А полицаям и тем более было чего бояться. Солтус, так на польский манер называли главу полицаев, по поводу Степана сказал так: «Если я его отдам под расстрел, мне потом здесь не жить, он имеет много братьев, родни. Мне потом будут мстить». Значит, и тот был за то, чтобы дело закончилось мирно.

20

И вот наступило лето 1944 года — время освобождения Беларуси от немецко-фашистских захватчиков. Скарабеевы были свидетелями, как колонны транспорта противника мимо их хутора шли по дороге в западном направлении. Ехали грузовики, мотоциклы, телеги, запряжённые лошадьми, двигались и пешие части. Шли они все со стороны Микашевич, затем Лахвы, через Кожан-Городок — на Лунинец. Затем на Пинск, далее на Брест и к западной границе. Особенно много почему-то было мотоциклистов. И однажды, когда Анна с матерью и младшими сёстрами шли на поле, видели, как на обочине дороги лежал в кювете разбитый немецкий мотоцикл и мёртвые окровавленные солдаты. То ли погибли они в результате аварии — ДТП, то ли во время налёта советской авиации? Увидев мёртвых немцев и разбитый мотоцикл, девушки заспешили прочь от этого места. Боясь, что немцы за этих убитых солдат могут выместить злобу на них. Ведь бывало, что за одного убитого партизанами немца расстреливали или сжигали всю деревню.

В это время советская авиация действительно совершала налёты, била по колоннам отступающих гитлеровцев. Скарабеевы были свидетелями, как во время налёта советской авиации немцы с дороги кидались врассыпную и прятались кто куда. Бывало, даже забегали к ним во двор и прятались от самолётов за клуню, за сараи. Когда спустя годы взрослые дочери Скарабеевы рассказывали своим детям об этом, те, по детской наивности, говорили так: «А вы бы их тогда не пускали прятаться за свои сараи, прогнали, сказали бы: «Ишь, прячутся они уже, страшно им. Идите под бомбы, под пули, нет для вас здесь места!»«На что матери, удивляясь, говорили: «Да ну что вы! Всем же смерть страшна, и тем немцам тоже. Не надо их прогонять было, пусть прячутся». В действительности, ежели бы кто попытался сделать подобное — нанести вред отступающим оккупантам, наивно полагая, что те стали теперь пугливыми и слабыми, то у оккупантов хватило бы ещё сил того в порошок стереть. Да, им страшны были русские самолёты в небе, но и всего-то. Когда самолёты улетали, фашистам ничего не мешало по-прежнему хозяйничать на этой территории. Если бы Скарабеевы стали препятствовать немецким солдатам прятаться в своём дворе, тем бы ничего не стоило полоснуть автоматной очередью, да и поминай как звали, а потом и хутор поджечь.

Также отступающие тогда немцы увели очень строптивую кобылу Скарабеевых. Которую обычно никто из чужих не мог поймать. Она паслась на так называемом выгоне недалеко от