Большая река течёт тихо - Вячеслав Иванович Мойсак

по размерам яму. Те сразу поняли, что это значит и для чего. Трудились целый день. И на следующий день они её продолжали копать, потому что яма была немаленькая. А когда вернулись к своим за колючую проволоку, то принесли им невесёлую весть: мол, всё уже готово для нас. Завтра или послезавтра поведут всех туда.

На третье сентября в Кожан-Городке была назначена карательная акция — ликвидация еврейского гетто. Специальная зондеркоманда прибыла из Пинска. И, наверное, очень рано, ещё затемно. Известно, что эта команда в тот же день, в 9 утра, уже приступила к подобной акции в Лахве. В Лунинце ликвидация гетто произошла четвёртого сентября 1942 года. И вот за колючую проволоку в гетто Кожан-Городка вошли вооружённые немцы и полицаи с овчарками на поводках. Заходили в каждую хату, выгоняли всех на улицу, там приказывали строиться в колонну. Искали везде, заглядывали во все щели и дыры, чтобы никто не спрятался, не остался, для этого и собак захватили с собой. Если кто замешкался в сборах или упирался — не хотел идти, не церемонились — били прикладами.

Не доходя до ямы, всех заставили раздеться, одежду сложить в одну кучу. Группами подводили к яме и стреляли с очень близкого расстояния в затылок. Расстрелянные сразу же падали. Спустя время карателям это, наверное, показалось хлопотным делом. Теперь, подведя группу к краю могилы, они требовали, чтобы те сами спускались в яму и ложились на трупы лицом вниз. А палачи уже только стреляли в них сверху, пытаясь попасть в голову, чтобы сразу наверняка. Конечно, крик, гвалт, причитания стояли страшные. Но палачи, не обращая внимания, методично, с немецкой пунктуальностью выполняли свою работу. И ещё солнце не успело хорошо подняться над верхушками деревьев, как всё было кончено. Почти тысяча евреев лежала в братской могиле. Оставалось только засыпать песком. Этим занялись полицаи. Грузовик с зондеркомандой тут же направился в Лахву.

Говорили, что в домах, которые стояли ближе к еврейским кладбищам, поскольку лес был низкорослым, было хорошо видно всё, что происходило. Самые бездушные и любопытные даже залезали на чердак и наблюдали через слуховое окно.

После того как гетто было ликвидировано, полицаи себе, как они хвастались, набрали всякого добра, оставшегося от евреев. Один из начальников набрал столько вещей женского гардероба, что его дочка позже, уже после войны, долго щеголяла в этих нарядах, приходя в клуб на танцы.

После немцев и полицаев и некоторые остальные жители местечка ходили по домам, оставленным евреями, чтобы чем-нибудь поживиться. Брали, что осталось. Некоторые искали, копали и даже находили золотые монеты, ювелирные изделия, которые закапывали в землю евреи, чтоб не досталось палачам. И даже один из братьев Степана Бондина, говорили, что был нашёл горшок с золотыми монетами на еврейских пепелищах.

Другой брат, тот, за которого когда-то хотели отдать замуж Елену, вступил даже в полицаи — пошёл на службу к немцам. Но, скорее, не корысти ради, а получилось всё это по какому-то недоразумению, глупости. Он и неплохой был парень, очень добрый, мягкосердечный. Вот из-за своей мягко-характерности он и поддался, и уступил уговорам. Его и уговорили послужить немцам. Степан, узнав об этом, сильно разозлился, ругал его. И даже бил на правах старшего брата. Было это уже в конце войны. Ни в каких акциях карательных тот, конечно же, не участвовал, всего лишь два дня и побыл в форме полицая. Но за это впоследствии схлопотал аж десять лет лагерей.

18

Бесследно не прошла война и для семьи Скарабеевых. Был в Кожан-Городке пункт по приёму молока, местные жители называли его «млечарня». Немецкие власти организовали из числа местных жителей дежурство по ночам — охранять наиболее важные для них объекты. В том числе и эту млечарню. И вот выпал черёд Ивану Монзаку с ещё одним односельчанином ночью дежурить, охранять эту самую млечарню. Охранять так охранять. Оделись потеплее — ночью прохладно — и стали нести службу. Где-то уже ближе к рассвету явились партизаны и сказали: мол, у них задание — взорвать этот объект. Иван и его напарник стали объяснять, что им — охранникам — за это потом не сносить своих голов будет. Но партизаны были непреклонны: мы взорвём, и баста! «А вас не должны наказать, — в своё оправдание заметили партизаны. — Оружие вам дали? Есть у вас оружие? Нет? Ну вот, — обрадованно заключили те. — Скажете: что мы могли сделать без оружия против вооружённых партизан? И всё… Давайте мы вас ещё свяжем для пущей убедительности». Их отвели в сторону, связали. Потом подложили взрывчатку, раздался взрыв, и небольшое строение тут же сразу и осело. Уходя, удовлетворённо улыбались, что выполнили задачу без особых хлопот. Похлопали одного и другого ободряюще по плечу: мол, не дрейфьте, всё будет как надо — и растворились в предрассветной мгле. «Эх, влипли мы с тобой, Иван, — сказал напарник, — как говорится, по самое нельзя. Да-а, будет нам теперь, что мало не покажется».

Весь тот день Иван не мог ни за что взяться, за что ни брался, всё валилось из рук: был весь в ожидании последствий произошедшего ночью. Супруге сразу же рассказал, что произошло на дежурстве. Та тоже сначала сильно встревожилась, а потом несколько успокоилась, подумав: «А и правда, им же оружия не выдали, что они с них хотят, как защитят ту млечарню от вооружённых партизан… Всё правильно: ничего им за это не будет».

День прошёл как обычно, а вечером, когда вся семья собралась за столом вечерять, послышались за окном голоса, топот тяжёлых кованых сапог, лай собак и сильный стук в оконное стекло: «Открывай!» Дверь входная была и так ещё не заперта, они гурьбой ввалились в хату. Ивана сразу же выхватили из-за стола и стали тут же бить, при этом грязно ругаясь и приговаривая: «Продау партизанам млечарню! Так твою так!» Поля кинулась было заступиться за мужа, но от удара кулаком отлетела и больно стукнулась о грубку (печку). И это были вовсе не немцы, а свои односельчане-полицаи. Избив Ивана в хате, вытащили на улицу и ударами прикладов, пинками погнали перед собой. Тут же находился и его напарник по ночному дежурству, которому тоже досталось прилично, когда сюда вели, но сейчас его уже били меньше. Всю злобу вымещали теперь на Иване. Время от времени его ударами валили на землю и все одновременно пинали ногами, тут же и собаки его рвали зубами. И так весь неблизкий путь от