Алфавит - Вячеслав Алексеевич Пьецух

— Вы поступили неосмотрительно. Вы подумали, что скажут о вас потомки?

Вслед за этим Завзятов немного помедлил, потом размахнулся и ударил Букина по лицу.

Попробуйте представить себя человеком, которого в течение месяца дважды публично ударили по лицу, и, если вы не лишены некоторого воображения, вам откроется мучительная комбинация чувств. Букину было и стыдно себя, и жалко себя, и ежеминутно изводило желание как-нибудь неслыханно отомстить. Но пока он выдумывал второй по счету мстительный шаг, Завзятов его опередил.

В одно прекрасное утро Букин получает письмо. «Милостивый государь! — пишет ему Завзятов. — Если вы думаете, что мы окончательно расквитались, то вы ошибаетесь. Я оскорблен вашей грязной статьей не на жизнь, а на смерть. Это оскорбление, а также подлость, которую вы совершили против науки, смоется только кровью. Я вызываю вас на дуэль. Если вы не баба и не тряпка, то соглашайтесь. Я пришлю за ответом своего секунданта. Завзятов».

— Прекрасно! — воскликнул Букин, прочитав письмецо, и нехорошо засмеялся. — Дуэль? Прекрасно! Пусть будет дуэль! — От ненависти к Завзятову и перспективы кровопролития у него помутилось в голове.

Два дня спустя к нему на квартиру явился завзятовский секундант, та самая женщина, которая загодя угадала в Завзятове что-то потустороннее, демоническое. Фамилия ее была Сидорова.

Не переступая порога, эта женщина потребовала ответа, де принимает Букин вызов или не принимает. Правда, она сразу оговорилась, что в случае отказа от дуэли она его просто убьет. Оговорившись, она испытательно посмотрела ему в глаза. В этом взгляде сквозила такая лютая сила, которая даже не может быть свойственна женщине, и Букин оторопел. Он ответил, что принимает вызов, но от смятения говорил как-то робко, и Сидорова, уходя, презрительно улыбнулась. После этого он и Сидорову стал ненавидеть.

Несколько дней Букин прожил в полуобморочном состоянии. С одной стороны, он терзался ненавистью и торопил развязку, но с другой стороны, ему было досадно, что он из-за пустяков попал в переплет, который принял зловещий оборот, а впереди ожидается вообще что-то дикое, средневековое, точно незаметно сломалось время и мир повернул назад, к сожжению ведьм, избиению младенцев, антропофагии. Эта сторона дела очень смущала Букина, и он даже подумывал, а не отказаться ли от дуэли, сославшись на то, что его враг идиот. К сожалению, он так и не отказался, поскольку в нем неожиданно родилось новое чувство, слава богу, позабытое теперь чувство, которое прежде обозначали выразительным словом «честь», именно в том смысле честь, что ты обязан умерщвлять всех, кто косо на тебя смотрит, не разделяет твоих симпатий или просто перечит, — иначе ты дрянь, дрянь, дрянь.

Дуэль решено было обставить традиционно. Завзятов два дня просидел в Исторической библиотеке и выписал все, что касается правил и церемониала. После этого состоялось несколько свиданий Букина с Сидоровой, на которых были обсуждены детали. На первом свидании, назначенном возле пригородных касс Ярославского вокзала, решался вопрос, как драться, то есть насмерть или до первой крови. Решили — до первой крови. На другом свидании обсуждалось оружие; это оказался довольно сложный вопрос. Пистолеты взять было негде, поножовщина претила, фехтовать никто не умел. Наконец, оружие было выбрано: в качестве инструмента мести выбрали спортивные луки. На луках остановились, собственно, потому, что у Сидоровой были знакомые лучники из общества «Локомотив», и еще потому, что, по справкам, на церемониальной дистанции из спортивного лука нельзя было нанести смертельную рану. Правда, оставалась опасность попадания в голову, но к этой опасности дуэлянты отнеслись легкомысленно, рассудив, что, в конце концов, это все-таки дуэль — драться так драться.

Когда все детали были обговорены, Букин стал искать себе секунданта. Не знаю, что его дернуло, но он явился ко мне. Я выслушал его, не веря своим ушам, несколько раз справился, не дурачит ли он меня, и потом послал к черту. Букин сказал, что он пошутил, мы посмеялись и выпили по маленькой коньяку, который я прячу от жены в солдатской фляге на антресолях.

К тому времени я уже был серьезно озадачен бальмонтовскими строчками. Из них вылуплялся какой-то сюжет. Душа его уже проклюнулась, но телесности не было никакой. Поэтому я ухватился за рассказ Букина, в котором мне почудилась соответствующая телесность, и сел писать. Но дело не пошло. Сомневаюсь, чтобы мне удался даже плохой рассказ, скорее я бы вообще никакого не написал, уж больно тяжелый оказался материал, но тут опять подоспел спасительный Букин. Как-то вечером он меня навестил. Он был чуть ли не в лихорадке. Я стал спрашивать его, что стряслось, и тут он выложил, что давеча не соврал, что дуэль точно состоится, а пока решается вот какая проблема: в случае серьезного ранения одного из соперников должно быть средство избавить другого от уголовной ответственности. Эта проблема оказалась настолько сложной, что враги решили было обратиться в юридическую консультацию, но вовремя опомнились. Тогда Сидорова, у которой вообще оказалась масса полезных знакомств, свела компанию с юристом Язвицким.

Язвицкий принял их у себя на даче. Во время разговора он держался заносчиво, но потом выкинул неожиданный фортель; впрочем, сначала о том, что он посоветовал дуэлянтам. Он посоветовал на случай рокового исхода запастись четвертинкой водки, опоить ею раненого и затем безбоязненно доставить его в ближайшее медицинское учреждение, где последний объяснит дело несчастной случайностью, например: выпил лишнего, пошел прогуляться, споткнулся и напоролся на сук. И тут Язвидкий выкинул фортель: он предложил свои услуги в качестве букинского секунданта.

Стреляться договорились в Сокольниках. Чуть в стороне от Оленьих прудов, по словам Сидоровой, было-одно укромное место. Дуэль назначили на субботу, 30 октября.

Несколько дней, остававшихся до этого рокового числа, соперники, надо полагать, провели в неотступных; думах о смерти и вообще находились в том неприятном; тревожном состоянии духа, которое мнительные люди испытывают в ожидании докторского приговора. В последнюю ночь Завзятов, предположим, ходил из угла в угол, ерошил волосы и поминутно проверял, не дрожит ли рука. А Букин решил напоследок полистать любимые книги и нечаянно заснул.

Утром 30 октября все четверо встретились на трамвайной остановке «Мазутный проезд». Пока шли до места, все тяжело молчали, и только Язвицкий ни к селу ни к городу начал рассказывать о том, что в этих местах когда-то купался Пушкин.