Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

– Ты стал материться, потому что ты теперь начальство? Это не каждому идет.

– Извини, я никакое не начальство сейчас здесь.

«Почему надо все время только о жизни и смерти, почему нельзя просто пожить…» – вспомнил я, и он тоже кивнул в темноте.

– Кстати, чуть не забыл: Лиля нас ждет завтра к себе на дачу. Точнее, ко мне – они там с Анри, с ее мамой и дочкой. Она нас подхватит в Александрове, надо только выехать не поздно, а там уж недалеко. Поедем? Она хочет тебя увидеть. Да и мне было бы легче с тобой. Там есть где переночевать.

– А что, в самом деле, – сказал он. – Водитель выходной, а на проходящем два часа до Александрова, наговоримся… Пойду скажу Люсе, а то она волнуется там…

Заснуть я все никак не мог и курил у окна, распечатав вторую пачку, которая была у меня с собой еще с Туниса. Кусты все шевелились и вздыхали, и смерть их не брала. В тишине мне померещился странный звук из-за стены – я испуганно вскочил и распахнул дверь в соседнюю комнату, где свет не гас: не умерла ли она часом? Нет, она дышала и даже какое-то движение мысли угадывалось за восковым лбом. Вдруг она разлепила губы и произнесла – даже довольно четко, ошибиться было нельзя:

– Паша? Паша?..

– Да, – сказал я, ведь не объяснять же, а ей надо было что-то сказать.

– Когда ты будешь уходить, не забудь выдернуть телевизор из розетки.

Я еще подождал, но больше ничего произнесено не было. В моей комнате откуда-то в октябре взялся комар, хотя он уже не кусался, а только тоненько где-то зудел. Уснул я под утро, когда вдруг похолодало, а комар улетел, и был безжалостно разбужен нянечкой в половине восьмого – пора было на колоноскопию, если бы я еще знал, что это за пытка.

* * *

После того как мне запихали какие-то шланги с фонариками в задницу, а потом и в горло, отчего я едва не задохнулся и не мог даже блевать, я еще сильней почувствовал свое ничтожество, но и облегчение: хорохорясь, я все-таки втайне боялся какого-нибудь невесть откуда взявшегося рака, но доктора один за другим хмыкали и говорили, что и с фонарем они не видят во мне никакой дряни. После всех унижений мне было позволено пройти в столовую, где рядовые больные уже поели, и после них на пластике столов еще валялись кое-где крошки и яичная скорлупа. Мне выдали тарелку каши, чай, масло, сыр и два яйца – наверное, тут всем полагалось по одному, но мне досталось лишнее, чье-то, кто уже умер сегодня ночью. Вкус у каши, яиц и жидкого чая был необыкновенный, словно я их сейчас попробовал первый раз в жизни.

Отпросившись покурить в саду, где утром на солнышке все было прозрачно и тихо, я перешел в кабинет эхокардиографии, если я правильно запомнил название. Докторше на вид было лет сорок – она попросила меня снять только рубашку и лечь на узкую койку, я почувствовал спиной холодок клеенки сквозь чистую простыню. Она намазала мне грудь слева тоже чем-то холодным и, сев подле, стала водить по ней чем-то округлым, чего я, не имея права подняться, не мог рассмотреть. Из своего положения я вбок видел докторшу, которая, собственно, на меня и не обращала никакого внимания, словно живым был не я, а только прибор перед ней. Она всматривалась в его экран, и вдруг я услышал оттуда тихий, но отчетливый чавкающий звук. Он был чудной, никогда и нигде прежде не слыханный, хотя в то же время как будто и знакомый, словно кто-то дышал под водой – но размеренно, без напряжения и запинки: «Чвок! – шш-шух… Чвок! – шш-шух…»

Неужели это мое сердце? Я почувствовал к нему, к деловитой его работе, в этот миг такую благодарность, что, казалось, сейчас оторвусь от койки и взлечу. Пятидесятилетнее, оно знало меня и всю мою жизнь, и чего только я не вытворял в этой жизни, а оно в это время только: «Чвок! – шш-шух…» – качало мою кровь с такой естественной простотой, с какой я сам никогда не сумел бы этого сделать сознанием.

Я чуть повернул голову вбок и посмотрел на докторшу. Лампа на столике освещала ее лицо и руку, которой она что-то писала, а прямо напротив моих глаз, совсем близко, была ее чуть полноватая коленка в коричневом полупрозрачном чулке – наверное, такие носят тут, в Ярославле. Коленка, должно быть, была мягкая: вот тут кожа гладкая и прохладная на ощупь, а вон там, дальше, где чуть задрался халат и бывают гусиные цыпки, теплее. В этих моих мыслях или мечтаниях не было ничего скабрезного, так можно думать о доме. Отчаянно захотелось жить – здоровым, умытым, с кашей и чаем в желудке и практически безгрешным, каковым я сейчас себя и ощущал.

– Разговаривать можно?

– Только тихо и не волноваться.

– Как вас зовут?

– Лариса. – Она не смотрела на меня, писала что-то в истории моей болезни.

«Чвок! – шш-шух… Чвок! – шш-шух…»

– Вы же каждый день раз по десять слышите, как бьется чье-нибудь сердце.

– Ну да, бывает и чаще.

– Это завораживает.

– Да нет, уже нет. В сущности, это просто сложная машина, такой насос.

– Черта с два! – сказал я. – Человек – это не машина. Даже комар, который откуда-то взялся у меня вчера ночью, для чего-то сделан избыточным и неповторимым. Черта с два, тут есть что-то еще… Вы не замужем?

– Что это вы так прямо в лоб? – сказала она, убирая коленку и кладя мне салфетку на грудь. Но она ее не просто бросила, а положила и как будто чуть придержала на груди: нет, человек не машина, и между нами уже было что-то личное, пусть только мгновенье. – Как это вы угадали? Разведена. Сыну пятнадцать. Вытирайте как следует и одевайтесь, я сама отнесу вашу карту Павлу Евгеньевичу.

– До свиданья, Лариса. Имейте в виду, что я, может быть, еще вернусь, вот только улажу кое-какие дела в Москве.

– Да ну, вы всегда только обещаете… – сказала она, подняв на меня наконец ясные голубые глаза. – Впрочем, жизнь – она такая штука, я запомню…

Какой-то пациент больницы довез нас с Голубем до вокзала, где мы взяли билеты на поезд, шедший из самого Архангельска. Там погода, видно, уже испортилась: окна плацкартного вагона были в потеках. Мимо нас бегали ничейные дети и шарахались в вагон-ресторан и обратно два похмельных мужика с девицей,