Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

переоделся в мой свитер, который оказался ему широковат в плечах, но чуть коротковат, и тоже попросил себе коньяку, что было неожиданно и на него прежнего не похоже. Мы выпили и закусили яблочком из сада. Сразу стало теплей, как будто оттаяло.

– Ну, расскажи, как ты там устроился, в Ярославле. – Лиля повернулась к Голубю. – Там хоть перчатки одноразовые есть? А с лекарствами? Чем ты там занимаешься?

– Вот этим как раз и занимаюсь, – сказал Голубь. – От меня зависит, есть перчатки или нет. Но, ты не поверишь, есть даже магнитные томографы в каждой районной больнице и чуть ли не в деревнях. Только никто не умеет на них работать, и вряд ли научатся, потому что мне-то еще грех жаловаться, но в районной больнице зарплата…

Я стал переводить Анри, но он сказал, поднимаясь:

– Это очень интересно, но мне пора проверить угли.

Мне это было не то что неинтересно, но я это все, в общем, и так знал, а тут мне на глаза попался томик Чехова, принесенный сверху. Я взял его и стал искать по оглавлению свой любимый «Крыжовник» и следующий за ним рассказ, потому что то, что я хотел перечесть, там почти в конце. Я открыл на нужной странице – там была закладка, бланк рецепта, незаполненный и без подписи, зато с печатью и личным штампом: «Врач Л. Б. Кипчакова». Она, продолжая разговор, с беспокойством поглядывала в мою сторону.

– Это ты здесь читала? – спросил я.

– Нет… это, наверное, мама.

– А тут забавно. Можно, я вам вслух прочту?.. «Я видел счастливого человека, заветная мечта которого осуществилась так очевидно, который достиг своей цели в жизни, получил то, что хотел, который был доволен своею судьбою, самим собой… К моим мыслям о человеческом счастье всегда почему-то примешивалось что-то грустное, теперь же, при виде счастливого человека, мною овладело тяжелое чувство, близкое к отчаянью…»

– Не надо, – попросила Лиля. – Ты нам мешаешь. Мы же тоже говорим о важном, о состоянии медицины в провинции…

И они снова углубились в специальные темы. Анри в саду ворошил угли в круглой жаровне, которую они туда прикупили, а с другой стороны застекленной веранды снова появилась Верочка в пальто, но без бабушки. Она посадила свою куклу на скамейку, куда с террасы падал круг света, и что-то там ей объясняла. Я вспомнил про домики, отложил Чехова, подхватил со стула сумку и вышел к девочке.

– А у меня для тебя кое-что есть, смотри, – сказал я и выставил на скамейку рядом с куклой первый попавшийся в глубине сумки домик. Этот оказался фахверковый, откуда-то из Германии – я уже не помню точно, как он ко мне попал.

– Ой! – сказала она, протянув и сразу отдернув руку.

– Ты их не видела в той маленькой комнате в Москве?

– Видела, – не сумела она соврать. – Там еще заяц. Но я их не трогала. Бабушка сказала, что мне туда нельзя, я только заглянула. Это же ваших детей?

– Нет, что ты, у меня сын уже взрослый, это мои домики, но мне они тоже уже не очень нужны. Это я тебе привез, бери!

Чувствуя себя фокусником в цирке, я достал еще два и поставил перед ней: один был узкий трехэтажный, из Голландии, а другой тот самый английский, с каминными трубами.

– Ой! – сказала она. – Ой!.. – И я увидел на ее лице, так похожем на лицо ее матери, только детском, то же выражение неподдельного счастья, что на рекламе с «Силавитом», но ведь это-то была уже не реклама.

Какое счастье, когда вдруг получится сделать счастливым хотя бы одного человека, пусть ненадолго. А может быть, и не так уж ненадолго, кто его знает. Я предложил:

– Давай, может, на «ты»? Мне так будет удобнее, а то, знаешь, я не люблю неравенства. – Договорились? Тебе тут нравится?

– Да, тут лес высокий, не как у нас, только тут моря нет.

– Да, с морем, конечно, было бы лучше, но все сразу не бывает.

– А это ваша дача?

– Ты хотела сказать «твоя дача»?

– Ну да, твоя.

– Кто тебе объяснил? Мама?

– Нет, бабушка сейчас сказала.

– Это неважно. Понимаешь, любой дом – это довольно условное место… А дядя Анри с тобой занимается французским? У него хорошо получается с детьми, он любит.

– Да, только он сам не все понимает.

– Ну он же француз, что же ты от него хочешь?

– Не знаю…

– Не расстраивайся. Взрослые на самом деле тоже никогда не знают, чего они хотят, только делают вид. А в школу тебе нравится ходить?

– Не знаю. Если честно, не очень.

– Ну-ну. Учиться интересно. Я сам до сих пор все время учусь. Честно.

– Наверное, я тоже буду такая потом, – подумав, сказала она.

Она продолжала все так же завороженно глядеть на домики и разговаривала со мной из вежливости, а я у нее вроде уже все спросил и все сказал. Просто жалко было уходить от нее к этим взрослым, которые обсуждали что-то скучное там, за стеклом. Я пошел к Анри и стал смотреть на огонь и на угли, которые он ворошил в жаровне.

– Как там наш друг господин Витошкин? – спросил он. – Ты ему вполне доверяешь? Эти переговоры в Женеве они вели без меня, и я не уверен, какая часть денег на самом деле уходит швейцарским партнерам.

– Что касается денег, я ему верю, как себе, – сказал я. – Впрочем, Lila ведь тоже ездила с делегацией, ты бы лучше у нее спросил.

– О, она такая наивная, – сказал Анри. – А что, этот доктор, который оперировал мою руку, правда тоже собирается приехать? Нет, я просто спрашиваю – это же твой дом и ты вправе приглашать сюда, кого хочешь, тем более что есть еще летний домик… Просто мне надо понять, сколько жарить мяса.

– Мне кажется, он не приедет, – сказал я. – Смотри, уже скоро девять.

– Да, так было бы лучше, – сказал Анри. – А там, в доме, придется менять еще котел и трубы, если использовать его зимой. Давай как-нибудь прикинем, на сколько лет все это рассчитано, а сколько мы с Lila здесь проживем… Она такая домашняя, – снизил он голос доверительно, – и ей так хочется иметь собственный дом… Но это уж только во Франции, если я все же решусь, но сначала нам надо прожить здесь еще года два, пока тут у вас все не станет совсем плохо. Санкции работают, что бы ни болтали у вас по телевизору, евро в июне был еще пятьдесят, а сейчас иногда уже и восемьдесят…

– Давай не сейчас, – сказал я. – Это Lila так любит все планировать и