Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

– Оставь, это не главное, что я для тебя сделал. – Хи начал дерзить издалека.

– Что он говорит? Я еще не так хорошо понимаю по-русски.

– Он говорит, что это был его долг врача, – перевела Lila, толкая Хи под столом ногой, – с моей стороны это было видно, но и со стороны Анри, наверное, тоже.

– Вообще-то эти тарелки скорее для салата, а не для мяса, – сказал француз, делая вид, что не заметил ее маневра ногой.

– Не вижу разницы, – сказал Хи. – Хоть я наполовину и князь, я никогда, честно сказать, этого не понимал. Вот иголки бывают для внутривенных инъекций и внутримышечных, а вилки могут быть хоть «ляминевыми», как в СССР, которыми, впрочем, есть было нельзя, но не из соображений политеса, а просто они гнулись: в СССР мясо было жестким.

– Во Франции никто не стал бы есть барбекю из таких тарелок. Просто потому, что это не принято, хотя все понимают, что это только условность. Но это норма, а в России еще нет такого понятия, поэтому здесь так интересно, хотя иногда и трудно, жить.

– С этим не поспоришь, – сказал Хи. – Кстати, как там «Барбарон»? Мне попадалась реклама по дороге, но он теперь называется как-то про вставание с колен. Вы бы нам тоже отгрузили вагон-другой в Лугандонию, мы бы и жидобандеровцев угостили – глядишь, там бы все повеселей пошло…

– Еще вина?.. Ешьте, мясо остывает, а вы совсем не едите, – сказал Анри. – Усталый у вас вид. Я понимаю: вам должно быть нелегко там, в Донбассе…

Хи выпил и помолчал, собираясь с силами, чтобы ему выдать, а дождь забарабанил по крыше веранды вдруг тоже что есть силы.

– Да что он понимает, – сказал Хи, но не Анри, а нам. – Что вы все здесь можете понять? Настоящее мясо там, хотя война как будто не настоящая, она слишком из-за денег, чтобы быть настоящей. Ее надо вести не там, а здесь, это вас тут надо бомбить.

Анри тронул меня за рукав, и я все же начал ему переводить.

– А мы-то тут при чем? – спросила Лиля. – Что мы делаем плохого? Что ты от нас хочешь, Георгий? Зачем ты приехал?

– Да в том-то и дело, что вы ничего не делаете, – сказал он. – Только делите все время какую-то свою добычу. Да, там все не так, как я думал. Но есть красота краха, если ты поставил на кон не фальшивые деньги. Я живу в истории, а не где-то на обочине, как вы.

– А я хочу просто жить, – сказала она. – Человек рождается, чтобы быть счастливым, и больше ничего. Для чего ты приехал? Помнишь, ты задавал мне такой же вопрос тогда, в больнице? Я никому ничего не собиралась и не буду доказывать, я просто хотела тогда последний раз тебя увидеть – а вдруг больше вообще никогда? А ты для чего приехал теперь? Показать, какой ты герой, весь такой революционный, а мы тут буржуа, сидим и покупаем тарелки? И где, кстати, твой серебряный мотоцикл?

– То, что мы везли, не уместилось бы на мотоцикле. И в автобус-то еле запихнули…

Но тут он запнулся и потянулся еще налить – она, видимо, ткнула в какую-то больную точку как пальцем в небо.

– А! Они у тебя его отобрали, реквизировали на революционные нужды? Ну что ж, ты же отправился на войну, а война не бывает без жертв.

– Жертв?! – взревел он уже прежним басом. – Это ты говоришь о жертвах? Ты видела человеческое мясо после минометных обстрелов? Вы! Вот ты и ты. – Он вскочил и обеими руками показал на Lila и на Голубя. – Переводчик ладно, там и так все говорят по-русски. А этот вообще француз, это не его война. А вы двое сидите тут и говорите мне, что это не ваша война? Но вы врачи, поэтому любая война – это ваша война. А ну, вставайте!..

– Успокойся, Гоша, я тебя прошу, – сказал Голубь. – Ну, я сейчас принесу, там есть еще водка, а потом тебе надо просто поспать.

– Я не изменяла родине, которой у меня больше нет, – сказала Лиля, тоже вставая.

– Да не родине ты изменила и даже не мне, ты себе изменила, – сказал Хи.

Тут встал и Анри, которому я давно бросил переводить, но он, видимо, уже кое-что мог разобрать и по-русски:

– Послушайте, господин врач! Я уважаю вашу профессию, но я не хочу, чтобы вы в моем доме говорили такие вещи моей женщине…

Хи тоже кое-что понимал по-французски, но тут важен был один нюанс, за который, впрочем, и я бы не поручился, а переспросить не было времени: по-французски ma femme можно перевести и как «моя женщина», и как «моя жена» – Анри скорей имел в виду первое, ведь не мог же он назвать ее любовницей, но Хи услышал свое.

– Ну так женись на ней! – захохотал он. – Это я должен был это сделать, но тут мне помешала война. Но это не ваша война, поэтому давай, женись! Что же ты?..

– Георгий, – сказала, не вставая, Герта Франциевна. – Никто никого не неволит ни на ком жениться, хотя я помню и те ваши обещания. Дочь сама разберется со своей жизнью, и бог ей судья, а не вы, а вам точно сейчас лучше поспать.

– Да не буду я у вас оставаться! – крикнул Хи, опрокидывая по своему обыкновению стул и уже хватая куртку у двери. – Откройте мне ворота!

– Ты не можешь никуда ехать пьяный, – сказал Голубь. – Я тебя просто не пущу.

– Пусть едет, – сказал Анри. – Оставьте его. Если он мог оперировать в таком виде, то почему он не может вести машину?

– Заткнись! – прикрикнул Хи, и это не требовало перевода.

В проеме двери, но дальше, в полутемной гостиной, я увидел испуганную девочку и пошел к ней, на ходу прикладывая палец к губам, потому что маме с бабушкой сейчас было не до нее.

– Тсс!.. Все хорошо, – сказал я. – Ты их не расстраивай. Я тебе говорил, что взрослые сами не понимают, чего они хотят. Завтра поедешь в Москву, там тебя ждет еще заяц. Он очень соскучился, с ним уже, наверное, лет сорок никто не играл…

Я наклонился, чтобы поцеловать ее на прощанье, и она очень по-детски, но в то же время по-женски, подставила мне щеку и послушно зашлепала по лестнице вверх.

* * *

– Ключ!.. Нет!.. – кричали между тем со стороны веранды. – Дай сюда ключ от ворот!.. Никогда!.. Ты не можешь ехать такой пьяный,