Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

– Я так и хотел, но в последний момент все-таки в бедро, – сказал Хи. – Бог отвел, я же, в конце концов, не убийца.

– Ну, что встал столбом? Тащи, – сказала Лиля второму. – Через заднюю дверцу. И сними с него штаны, выбрось их где-нибудь, я не буду к нему лишний раз прикасаться.

Тот седок наконец слез с мотоцикла и не без усилия поднял тело товарища. Было непонятно, в сознании он или нет, а в будке над въездом в гаражи шевельнулась как будто какая-то тень, и где-то вдали сразу взвыла милицейская сирена.

– Все, запихал? Вали отсюда, – сказал Хи. – На тебе вот еще на всякий случай, я бы и в бензобак выстрелил, но байк жалко, тем более что вы его наверняка угнали.

Он навскидку выстрелил в колесо мотоцикла, и свист воздуха, вырвавшегося из шины, опять был громче, чем выстрел.

– Переводчик, за руль! Она там одна с ними двумя не справится, перевязывать надо, – крикнул Хи. – Я назад! Надо сматываться, быстро!..

– Ему тоже надо бы вколоть трамал, а то может быть шок, – сказала Лиля. – Но тут уже нет, может, заедем еще раз в аптеку?

– Еще чего! – сказал Хи. – Перевяжешь его, и пусть терпит, а я пока немного ослаблю шину у Голубя, теперь можно. Переводчик, трогай!

Я сел за руль, выжал сцепление и тронулся, приноравливаясь к новой машине.

– Стой! Надо захватить биту… – Хи уже выскочил на ходу.

– На хрена она нам?..

По насыпи чуть выше загрохотал товарный. Он схватил с земли биту, прыгнул назад, и я рванул в сторону, противоположную сирене, – вдоль путей, потом свернул и повел наугад сквозь поселок, боявшийся спать в оба глаза. Сирена выла сбоку, подонок застонал сзади, и Лиля сказала ему не то со злобой, не то, наоборот, с жалостью:

– Что, больно тебе, пидор? На, ладно, глотни обезболивающего. Погоди, разинь пасть, я тебе туда налью, чтобы ты не обмусолил горлышко…

Блин поперхнулся и закашлялся и запричитал неразборчивым, однообразным матом, а мы каким-то чудом выскочили на шоссе, по которому я гнал теперь, оставляя вой сирены за спиной и сбоку, к третьей бетонке – она должна была быть где-то уже совсем близко.

– Паша, ты в себе? Ты слышишь меня? Ответь… – говорил сзади Хи, но Голубь молчал – я видел в зеркальце, что голова его болтается уже как-то сама по себе.

– Ты не можешь уйти, – крикнул я, не оборачиваясь. – Твоя мама велела тебе, перед тем как уйти, вытащить телевизор из розетки. Тебе нельзя, пока ты этого не сделал!..

– Да… – это я скорее не услышал, а различил в свете мелькнувшего фонаря по губам.

– Давай гони, не отвлекайся, – сказал Хи. – На хрен Ярославль, едем в Москву…

Но впереди на перекресток у поста ГИБДД выскочил полицейский, махавший нам светящимся жезлом, а в другой руке у него был пистолет.

– Все, приехали, – сказал Хи. – Отстреливаться не будем, тут надо по-другому.

Остановившуюся нашу страшную машину окружили сразу несколько автоматчиков в масках. Михиладзе вылез первым, по-военному подняв руки вверх.

– Остальные тоже вышли! – крикнул, видимо, старший. – Все! – Он заглянул в салон, чтобы убедиться, что остальные сами выйти не смогут. – Руки на капот! Ноги шире!..

Один из них ударил меня сзади по лодыжке, заставив встать едва не на шпагат. Рядом в такой же неловкой позе я видел, чуть повернув голову, Лилю, но мой сторож съездил меня по затылку, и я ударился головой о стойку кузова.

– Оружие где?! – кричал старший. – Это же вы стреляли там, возле станции? А вот и пистолет. – Он сам уже тащил его из бардачка рукой в перчатке. – Еще оружие есть?

– Мы не знаем, кто стрелял, – сказал Хи с другой стороны от меня. – Этот, без штанов, сам полз через дорогу, мы его просто подобрали и перевязали. Мы врачи.

– Пистолет тоже подобрал, врач? Это «6П9», такие вообще-то где попало не валяются.

– Пистолет служебный, там на него есть документы. Он зарегистрирован в Славянске, я только вчера из тех краев.

– Руки за спину! Наручники! – крикнул старший. – Красавцы! Бампер-перелом, а второй вообще огнестрел… Бейсбольная бита – а ну-ка, ее тоже сюда. И машина какая-то левая с ростовскими номерами, наверняка в розыске. Да от вас от всех еще и перегаром разит!..

Наручники сдавили запястья, я опять повернул голову, чтобы посмотреть на Лилю – на ней тоже были наручники, и я больше переживал за нее, но спина у нее была прямая, как раньше, а я опять получил на этот раз по уху.

– Полегче с наручниками, – сказал Хи. – Мне этой ночью еще оперировать, я хирург.

– Этой ночью ты будешь занят в другом месте, а утром будешь отвечать на вопросы следователя, и тебе придется говорить правду. – В маске было отверстие для рта, но голос все равно звучал из этой дырки приглушенно и как будто механически, как в кино. – В дежурное помещение! Там документы и все из карманов! Медленно пошли!..

– Слышишь, – сказал Хи, не поворачивая головы, чтобы тоже не получить зря. – Звони Юрию Викторовичу Шарапенко.

– Кому? – делано изумился тот, на котором я разглядел погоны старшего лейтенанта.

– А ты не знаешь такого? Тогда узнаешь. Это ваш генерал.

– А ты что, его знаешь?

– Не только я его знаю, он тоже меня знает и помнит.

– Ладно, – с сомнением сказал тот. – Утром позвоню, сейчас два часа ночи, он спит.

Мы стояли в наручниках уже у входа в будку поста, но, кажется, бить нас они больше не собирались, и можно было поворачивать голову, только не резко.

– Нет, сейчас, – сказал Хи. – Потому что если подохнет тот, которого мы подобрали, то туда ему и дорога, а второй – это анестезиолог, и у него низкая свертываемость крови, и если мы не довезем его в больницу, то завтра вы останетесь без погон – все, это я тебе обещаю. Звони его адъютанту, какому-нибудь дежурному, куда хочешь звони, но передай генералу Шарапенко сейчас же, что хирург Михиладзе – тот, который пришил ему руку в Кандагаре в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, просит о помощи.

– Ладно, – сказала маска уже другим тоном, поняв, что это не просто понты. – Вы тут пока не дергайтесь, а я пойду попробую, если ты хирург.

Я не увидел, а услышал, как он стянул маску на ходу. Дождь кончился, пока мы ехали и воевали возле станции, но похолодало, а мы еще и сами не высохли по дороге, занявшей с приключениями, может быть, час,