Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

– Холодно тут стоять, отведите нас в будку, – сказал я. – Тем более эта женщина тоже врач, и она ни в кого никогда не стреляла.

– Старшой решит, – примирительно сказал стороживший меня автоматчик. – Вон он уже возвращается – кажется, дозвонился.

– Снимите наручники, – сказал старлей, который без маски оказался на вид довольно моложавым, с курносым деревенским лицом. – Генерал отдал приказ выделить вам пока сопровождение, а утром он сам вам позвонит.

– Ну, слава богу, – сказал Хи, потирая ладони, – с него первого сняли наручники. – Ты только пистолет положи на место, он на учете. И эту дубинку дурацкую тоже, где взял… Все, некогда, поехали.

– Я сяду к вам за руль, а машина сопровождения поедет спереди, – сказал старлей, подходя к нашей машине и открывая левую дверцу. – Маршрут следования?

– Москва, прямо по Ленинградке, там я покажу, – сказал Хи, садясь с ним рядом.

Мы с Лилей тоже стали садиться с этой стороны. Голубь попытался встать и захрипел.

– Что, что?! – крикнула Лиля. – Успокойся, мы через полчаса будем в больнице.

– Воды, – сказал Хи. – Воды, у него обезвоживание. Сейчас, Паша, сейчас…

Кто-то из полицейских, теперь как будто виноватых перед нами и готовых исполнить любой наш каприз, уже бежал с бутылкой минералки. Лиля совала ее Голубю, вода текла у него по подбородку, зато он смог сказать то, что до этого хотел, но не мог:

– А!.. Гоша! А!.. Нельзя в Москву, там же сзади с огнестрельным…

– Верно, – сказал лейтенант. – Это не мое дело, что там у вас случилось и чем кончится, но обязательно возбудят уголовное дело, и тогда наш генерал вам уже не поможет, это к Следственному комитету, если огнестрел.

– Неважно, – сказал Хи. – Возбудят дело – значит, отвечу.

– Водки… глотнуть… болит… – прохрипел Голубь, и Лиля торопливо сунула ему в рот горлышко бутылки. Он чуть глотнул и закашлялся. – Фу. А!.. Нет. Сравни: здесь даже не жизнь, а только моя нога, а если тебя задержат, то кто отвезет медикаменты, которые ты должен завтра получить? А кто будет там оперировать?.. В Яро…

Он запнулся и теперь уже только сипел что-то, из чего я вдруг даже не разобрал, а угадал, потому что знал, о чем это: «Телевизор… Розетка… Мама… Не уходи…»

Хи застыл на переднем сиденье, ярко освещенный прожектором, который бил с крыши полицейского поста, как на сцене: это был, может быть, единственный раз в жизни, когда он не знал, что делать, и не мог решиться.

– Это решение Голубя, – сказала Лиля. – В Ярославль.

– В Москву! – твердо сказал Михиладзе. – Старший лейтенант, выполняйте…

Но тот заколебался, повисла какая-то странная для этого места и обстановки тишина, и в этот момент у Голубя в кармане старинным Моцартом сыграл телефон. Достать его он уже не мог. Хи своим огромным телом как-то перевалился к нам в салон, залез в карман Голубя, достал аппарат, нажал на прием и сказал:

– Алло?!. – и вдруг спокойней, будто гора с плеч: – Нет, это не Паша, это Гоша.

– Это Люся? – догадался я. А какие еще больные могли звонить ему ночью?

– Вы Люся? – уточнил в трубку Хи и стал слушать, светлея лицом. – Подъезжаете к Сергиеву Посаду?.. Поворачивайте направо, или нет, развернитесь в обратную сторону и ждите нас после развязки. Мы едем вам навстречу, перегрузим его там. Да, минут через тридцать, у вас с собой есть кровь?.. Перфторан? Отлично!.. Лиля, Лиля, иди сюда, а ну-ка ослабь ему жгут…

Он нажал отбой и толкал Голубя локтем в бок, забыв, что тот уже вряд ли что-нибудь слышит и чувствует, как школяры толкают друг друга, чтобы похвастаться или показать на что-то, как они теперь говорят, прикольное:

– Ты умница, анестезиолог! Когда же ты успел отправить их навстречу?

– Он все успел ей объяснить, пока я ходил взять ему сухой свитер и рубаху, – вспомнил я и ответил вместо Голубя: сам он уже ничего не мог сказать, да и незачем было.

– Двое на нашей машине в сопровождение, – скомандовал старлей своим. – Идете в пяти метрах впереди, включите световой сигнал, а сирену ночью только по необходимости.

Минут через двадцать мы были на развязке у Сергиева Посада, где, так же тревожно освещая синими всполохами лес, нас уже ждала скорая из Ярославля.

Люсины очки блеснули синим, но на нас она даже не обратила внимание, бросилась к Голубю, и столько в ней было нежности и любви, что было понятно: кто счастлив, тот и прав – с ногой ли, без ноги, с ним все будет хорошо. Хи с ярославским фельдшером уже несли его на носилках в их скорую, через заднюю дверцу которой видны были внутри спасительные капельницы.

– Люся, у вас должен быть промедол, спишите на Голубя, надо вколоть этому парню, – деловито сказал Михиладзе. – И оставь нам еще бинтов…

– Я вколю, а потом поеду с вами, – сказала Лиля. – Я врач скорой.

– Здесь больше нет места, – отрезала Люся враждебно, отдала ей ампулу, захлопнула заднюю дверцу и остановилась с правой стороны фургона. – Я налажу капельницу, а вы поезжайте вперед. Паша сказал, что оперировать будет доктор Михиладзе. Это вы?

– Я, – сказал Хи устало. – Мы пока покурим и заправимся вон там, чуть дальше, а потом поедем следом, а машина сопровождения спереди. Нельзя разрывать колонну, так у нас по уставу, товарищ старший лейтенант? Как, кстати, ваша фамилия?

– Так точно! Старший лейтенант Курносов, – сказал тот, по привычке козырнув, и я чуть не прыснул, глядя на его деревенский нос.

Я угостил всех последними Gitanes и сунул смятую голубую пачку в карман, чтобы выбросить ее на заправке. Старлей с непривычки закашлялся и засмеялся:

– Ух ты! Как «Памир», у нас в детстве в деревне были такие сигареты.

– Вы с трех лет, что ли, курите, Курносов?

– С тринадцати, я просто молодо выгляжу.

– Надо будет купить новых, пока будем заправляться. Конечно, там нет Gitanes, придется, наверное, теперь отвыкать, – сказал я, поворачиваясь к Lila. – Впрочем, а что у нас меняется в жизни? Пусть-ка Анри купит мне блок в посольстве, когда будет там.

– Ну, попроси его сам, – сказала Лиля, выбрасывая окурок в кусты и залезая в автобус, все-таки снаружи было довольно прохладно. – Поехали…

Мы заправили катафалк, а там как раз подъехали машина ГИБДД и скорая. Мы ехали теперь между ними двумя, бросавшими по сторонам синие всполохи, в которых листья тоже казались то темно-фиолетовыми, то голубыми: старлей за рулем, Хи рядом, а я переместился в салон. Лиля на ходу сделала бандиту укол в ляжку и меняла повязку, а тот после укола открыл глаза и смотрел теперь молча то на свой перебинтованный пах, то