Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

– Спасибо, если не напрягаться, то даже не вспоминаю по целым неделям. Но я уже отошел от дел, так что все хорошо. Про того парня ваш друг мне уже очень любезно все рассказал. Его можно забирать? Я понял, что это надо сделать до восьми? Реваз, позвони…

– Тут есть такая Люся, Реваз ее сразу узнает, она добрая, в очках, – сказал я. – Она вам все объяснит, откуда его забрать.

– Не беспокойтесь. Но мы с доктором Гоги должны еще выпить за встречу.

– Не могу, дорогой Мераб, спасибо за предложение и за помощь, но мне сегодня еще далеко ехать за рулем. Если я вам понадоблюсь, вы знаете, как меня найти, но в этот раз я звонил вам с другой симки.

– Это украинский номер, вы там на войне?

– Да, батоно Мераб. Но я не воюю, я лечу.

– В добрый путь! – сказал невысокий. – Реваз, ты позвонил, они едут?.. До встречи!

Реваз совал мне сигары. Их машина уехала бесшумно, только красные стоп-сигналы мелькнули по набережной в мутном рассвете.

– Очень порядочный человек, – сказал Хи, глядя им вслед. – Патриот. Но какая судьба!..

– Тебе бы надо поспать, – сказал я.

– Некогда, придавлю где-нибудь по дороге на заправке пару часов, – сказал он. – Звонил генерал: у меня есть сутки, чтобы исчезнуть вместе с этой машиной где-нибудь в ДНР. Я теперь там тоже буду как все. Пойду за машиной, не предлагаю вам ехать со мной.

– Хочешь сигару вместо Gitanes? Батоно Мераб подарил мне шесть, да еще у меня есть окурок. Ты заработал, я тебе отдам пять – пригодятся.

– Спасибо, я не выкурю больше одной за дорогу, а там они будут не нужны, – сказал он, суя сигару в карман кожанки. – Нельзя возбуждать там зависть.

– Довезешь нас до вокзала? Мы сядем на электричку, – сказала Лиля.

– Сейчас выгоню свой танк, – сказал Хи. – До вокзала – это легко.

– Чуть не забыл, тебе привет от Володи Плоткина, я его встречал в Тунисе, – сказал я, когда мы влезли в автобус с желтыми занавесками, постаравшись присесть на краешек, где не было пятен крови. – Он говорит, что ты выпрыгивал, как дьявол, над сеткой…

– А, да, помню, волейбол! – сказал он. – Сейчас, конечно, так уже не прыгну. А может, и выпрыгнул бы – иногда, знаешь, стук мяча снится, охота поиграть.

– Сделай для меня еще одну вещь, – сказала Лиля, думавшая о чем-то своем и даже не разобравшая эту нашу чепуху про волейбол. – Обещаешь?

– Для тебя – все, что смогу.

Движение на улицах было еще не оживленное, хотя автобусы ехали полные.

– Позвони Анри, ты же можешь чуть-чуть по-французски, да и по-русски он тебя тоже поймет. Скажи ему… Нет, это я сама скажу, а ты скажи, что если он будет пытаться меня вернуть, к нему подъедут эти твои ребята из ДНР.

– Ты серьезно?.. Хорошо, позвоню откуда-нибудь из Химок, когда все там получу, а то что же его будить. Вот и вокзал. Переводчик, у тебя деньги есть?

– Да, спасибо, у меня теперь с этим нет проблем. Тебе дать на бензин?

– Нет, мне не нужно, я насчет ваших билетов. Вон кассы, вам туда, до встречи…

– Пока.

– Пока. Еще увидимся, бог даст.

Мы как раз успели на семичасовую электричку, она была полна в понедельник, но нам достались два сданных кем-то билета рядом, и я посадил Лию у окна.

– Что же ты теперь собираешься делать? – спросил я, пока мы еще не тронулись. – Попросишь у Витошкина кредит на московскую квартиру под приемлемые проценты?

– У Витошкина я больше ничего просить не буду. Да и сомневаюсь я что-то, что там хватит на московскую, не больно-то это раскупается, дураков уже нет. Зато в Крыму я и с такими деньгами буду королевой, а может, пойду и поработаю куда-нибудь в санаторий. Зато там – море…

– А Верочка? Она же тоже живая, чтобы ее вот так туда и обратно возить.

– Ну что Верочка? Все равно она почему-то не любит Анри.

– Неужели ты это из-за машины? – спросил я.

– Машина – это просто последняя капля. Но ты же все угадал, тебя не проведешь: да, я перечитывала «Крыжовник». За дверью каждого счастливого человека должен стоять кто-нибудь с молоточком и напоминать ему стуком, что есть несчастные. Вот для этого вы и приехали вчера. Да если бы и не приехали – не получается у меня быть счастливой. Или как-то не так это надо делать…

– Вот что, – сказал я. – Ни в какой Крым ты не вернешься, а выйдешь за меня замуж. Только надо будет запретить эту рекламу «Барбарона».

– Зачем это тебе? – сказала она, помолчав. Тут как раз поезд тронулся, и капли дождя поползли по стеклу. – Только не говори, что ты меня любишь. Тогда мне останется только пойти в тамбур и выброситься на ходу из поезда.

– Меня-то любить как раз сложно, – сказал я. – Я часто сам себе бываю мерзок. А ты до нынешнего утра просто не понимала, чего достойна… «Любить иных – тяжелый крест, а ты прекрасна без извилин, и прелести твоей секрет разгадке жизни равносилен…»

– Это откуда?

– Пастернак. Это, который «не читал, но скажу»… «Легко проснуться и прозреть, словесный сор из сердца вытрясть, и жить, не засоряясь впредь. Все это небольшая хитрость». Понимаешь, так получилось: я люблю вас всех: Хи, Голубя, тебя – мы не должны расставаться. Но не могу же я сделать такое предложение Голубю, хотя он мне и объяснял тут как-то, что сексуальная ориентация – это не главное… Эй, ты что?

Она плакала теперь беззвучно, как этот дождь в окне, и уже не слушала мое ерничанье.

– Да, – сказала она сквозь слезы. – Да, теперь я поняла. Я буду любить тебя всю жизнь. Я никогда не буду тебе изменять. Просто прости мне все. Как ты сказал? «Легко…»

– «Легко проснуться и прозреть, словесный сор…»

Я почувствовал ее голову у себя на плече: она уже спала, она беспокоится по ночам, зато привыкла спать вот так, на ходу – в скорой.

Что ж, до сих пор она держит свое обещание, хотя писать я все равно предпочитаю в доме отдыха, где мне никто ничего не должен. Да и я тоже уже мало кому что должен, вот только Верочке почему-то не нравится французский.

На этом месте я хотел бы поставить многоточие, оставив финал открытым, но это еще не конец истории, к сожалению.

* * *

В конце ноября, когда дни становятся коротки, а ночи бесконечны, черны и промозглы, Лия позвонила мне из больницы и попросила срочно приехать. Я спросил, что случилось, но она ответила как-то непонятно, что да, случилось,