Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

себе нельзя было в начале жизни данного конкретного кота? Скорее всего – ничто, ноль, и разве мы плохо жили без этого раньше? Прогресс – это сухой корм в красивых упаковках, но кто сказал, что это прогресс? Хвост селедки, украденный со стола наутро после дня рожденья хозяина в 1993 году, был вкуснее.

Я точно помню, что это был 93-й, поскольку Тыквин тогда переехал в новую квартиру в районе Киевского вокзала, и из ее окон был виден закопченный Белый дом, по которому только что отстрелялись ельцинские танки. День рожденья Тыквина всегда восьмого октября – значит, я был у него с бутылкой водки утром девятого. Нельзя сказать, чтобы эти внешние события политической жизни страны никак не влияли на жизнь Тыквина и кота – какая-то связь, и даже очень тесная, была, но я ее мало понимал. В тот раз он (в смысле Тыквин), кажется, был расстроен, но не очень сильно. Какие-то планы у него не срослись, но зато какой-то контракт теперь можно было и не выполнять, поскольку «бюджет теперь ничей, а танки, стреляющие по Белому дому, – это, безусловно, непреодолимая сила». Так он мне объяснил после второй рюмки, не вдаваясь в подробности, так как надо было ловить кота, укравшего селедочный хвост и утащившего его под двуспальную кровать. А они с новой женой Тыквина только что сделали в квартире, как это называлось в те годы и после, евроремонт. Ни одна из жен Тыквина, кроме первой, не любила кота, в этом они были похожи. Да и во всем остальном, я думаю, тоже. Не знаю, любил ли их кот, скорее всего, нет, а я с ними просто не сталкивался, поскольку в заключение разнузданной пьянки в день рожденья Тыквина восьмого октября жены обязательно удалялись «к маме», или, позднее, в загородный дом (в городскую квартиру), или еще куда-нибудь, черт их знает. Думаю, они и сами были не против, а кот оставался с ним, потому что они его не любили. Любили ли они Тыквина? Не знаю. Там уже все было как-то по-другому.

Я никогда не мог, да и не стремился, понять, чем он занимается и что скрывается под общим словом «бизнес». Одно время это было повально, все «занимались бизнесом», кто из любопытства, а кто и от безвыходности своего положения. Но выяснилось, что этот род занятий предъявляет к вам специфические требования, поэтому большинство оказалось там же, откуда и начали: со своими абажурами в трехкомнатных малогабаритных в шести остановках от метро, и то слава богу. А про Тыквина, что он что-то там купил или продал, со временем можно будет прочесть в газете «КоммерсантЪ», но если вы думаете, что я регулярно читаю «КоммерсантЪ», вы составили обо мне не совсем верное представление.

Однажды в 1998-м, налив по третьей, он сказал разумную вещь: «Наверное, человеку опасно переваривать деньги в таких количествах. В таких количествах на одну единицу времени – это яд». – «Скажи, Толстый, – уточнил я, – каковы же симптомы? Допустим, от нищеты могут завестись гниды. А от денег у тебя что, изжога?» Он засмеялся, хотя, как мне уже тогда показалось, неискренне: «Не надо меня на вшивость… У меня пока ничего. Я пока нейтрализую это водкой. За нас с тобой, Длинный!» Когда я налил по четвертой, он сказал: «Самое главное в жизни – это не изменить себе. Запомни. Ты понимаешь меня?» – «Понимаю, Толстый». – «За константу. За стержень жизни, который есть в тебе и во мне».

Эту дату я могу идентифицировать благодаря дефолту, когда он сумел где-то спрятать и даже отыграть свои деньги. Наверное, мне показалось в тот раз, что у него были какие-то основания учить меня жизни. Мои, смешные, с его точки зрения, доллары, заработанные переводами, когда за них еще неплохо платили, повисли на счету в «Столичном» банке, как почти у всех, кого я знал. Тыквин мог бы, конечно, гад, как-то намекнуть мне в июле, но он обо мне вспоминал только раз в год девятого октября, когда приходил Спасатель.

Итак, мы выпили «за константу и за стержень жизни». Вслед за этим мне пришлось выслушать много поучительных рассуждений о пользе государственности, в чем он меня почему-то очень хотел убедить. В тот раз я спасал его на Николиной Горе, где он построил дом. Если бы я сам был трезв, я бы догадался не спорить с ним, а так мы уже выпили стандартные пол-литра, которые я всегда привозил. Мне самому тоже было интересно, но я находил, что его убежденности в пользе государственности не хватает какой-то гибкости, и я не видел связи между ней и этим домом, который он построил на рублевый кредит, автоматически подешевевший теперь в пять раз. Он сказал, что надо съездить еще за бутылкой, потому что в доме нет спиртного, а его новая жена, сука такая, когда он вчера выгонял ее в Москву, выгребла буквально все, чтобы допить с компанией по дороге. Тыквин позвонил водителю, который утром привез меня на Николину Гору и теперь коротал время где-то, где обитала вся обслуга. Когда он обувал ботинки (с какого-то времени жены завели так, что ботинки надо было снимать при входе в дом), то сначала попробовал надеть правый на левую ногу, и я подумал, что, может, ему хватит. Но после четвертой он был уже неудержим, и мы поехали метров за пятьсот в маленький, но какой-то весь праздничный, вопреки унылому настроению осени 98-го, магазин: вытаскивая из карманов куртки пачки денег и никого этим не удивив, он накупил всякой снеди на восемь пакетов и два ананаса в придачу, хотя нужна-то была всего одна бутылка, да и той было уже много.

Едва добравшись до стола, мы выпили еще по одной, и он сказал с таким видом, словно собирался открыть мне эту свою тайну, как разбогатеть: «Ты когда-нибудь слышал такое выражение: “Время – деньги”?» – «Ну», – сказал я. «А знаешь почему?» – «Почему?» – «Потому что это хуйня, – сказал Тыквин. – Допустим, если ты захочешь снять этот дом на лето, тебе придется заплатить десять тысяч долларов. То есть время можно продать. Но его нельзя купить, ты понимаешь, Длинный?» – «Нет пока». – «Неважно, – сказал он. – То, чего не может сделать с людьми время, то с ними могут сделать деньги. Вот этот кот – у него нет денег. Поэтому он неизменен. У тебя мало денег, поэтому ты мало изменен. У меня много денег, поэтому я изменен. Понимаешь?» – «Не совсем». – «Ну, тебе это и не надо, – сказал он. – Важно, что каждый год девятого октября, что бы ни случилось, ты