Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

Нет, они живы, просто они среди тех, кто почему-то вчера не пришел. Нет, мы живы, я жив, ёб вашу мать, хотя при чем тут я? На самом деле, голоса у них там, в студии, были какие-то блеющие то ли от восторга, то ли еще от чего.

Ну вот, я рассказал, хотя не собирался говорить о себе, а дальше два или три года все шло по заведенному: звонил водитель Коля, который позволял себе только самую легкую степень фамильярности, как бы извинявшую его за то, что он будит меня уже в шесть, и девятого октября я ехал туда, куда он меня вез, не спрашивая. Главное, говорил Тыквин, никогда не изменять себе, оставаться внутри себя всегда тем же самым, как кот. Значит, он появился у них в 1989-м, его откуда-то принесла котенком Дюймовочка, а в начале 90-го она родила сына, в 92-м врач установил у него аллергию, и они уехали к маме, потому что вся квартира же была в кошачьей шерсти, не вычистишь, а просто взять и купить еще одну Тыквин в то время, наверное, еще не мог. Так как-то она уехала, да и не вернулась, а кот остался. Кто уж там кого из них обидел – я не знаю. Надо сказать, что характер у кота тоже был не то чтобы вредный, но неприязненный, он был мизантроп, и с возрастом это становилось более отчетливо. Что-то он все-таки соображал, полосатая эта скотина, надо отдать ему должное. Своей новой жене Регине, которая была нас всех на шестнадцать лет моложе, Тыквин подарил антикварный бизнес. Я не совсем понял, как это, я, собственно, узнал о Регине только девятого октября 2006-го, когда Коля разбудил меня в пять утра и сказал, что шеф совсем плох, надо ехать. На всякий случай по дороге мы взяли еще одну, и он привез меня на этот раз к новому дому где-то в районе Воробьевых гор, назвал номер квартиры – кажется, сто пятнадцать, отдал ключ и сказал, что сам ляжет спать в соседней, пусть мы ему позвоним, когда пора будет ехать «за реанимацией», так он сказал.

Я отпер дверь и вошел в освещенную прихожую, где на вешалке висел один плащ с красивой подкладкой в шотландскую клетку, я повесил рядом свой и прошел, не зажигая дальше света, в комнату. В самой ее середине, освещенный не светом луны, которой вовсе не видно было в городе, а уличным фонарем и светом окон, уже зажигавшихся в доме напротив, сидел кот. Все, кроме него, было чужое и казенное, скорее это была гостиница, меблированная не так чтобы с экономией, но без той индивидуальности, которую так или иначе накладывает на всякое жилище хозяин, хотя бы даже он жил здесь временно и всего только одну ночь. «Они заперли меня одного и не оставили ни грамма, – тревожно сказал Тыквин, с трудом поднимаясь с дивана. – Я так и не заснул, поэтому так рано. Ты привез?.. Ты же Спасатель!» Я зажег свет. Лицо его было совершенно ужасно и лишено всякого человеческого выражения, кроме желания выжрать, но опустившимся или немытым он не выглядел, ведь пил он два раза в год, а можно сказать, что один раз два дня кряду, и у него была совершенно железная воля. Кот молча ушел в другую комнату, где было темно, ему было совершенно не интересно с нами, как обычно.

Так вот, я чуть не забыл: об антикварном бизнесе, который Тыквин подарил последней жене, которая была на шестнадцать лет нас всех моложе. Ей нравились всякие красивые вещички из принадлежавшего ей теперь салона, и она брала домой поиграться то лампу, то мраморную пепельницу в форме змеи. Но как только она привозила в дом (и это все сейчас, немного ожив после рюмки, рассказывал мне Тыквин) какое-нибудь креслице, или диванчик, или пуфик, только что заново обитый шелком, как кот это тут же, в первую же ночь, обоссывал. Что-то ведь он все-таки соображал, чертова скотина, выражая тем самым какой-то протест против чего-то, ведь никогда прежде не водилось за ним такой подлянки, аккуратно ходил к себе в корытце. Перевоспитывать кота в преклонном для него возрасте представлялось делом малоперспективным, значит, вставал вопрос, что кота надо было куда-то девать. А почему так вставал вопрос, который никогда прежде не вставал так остро, – может быть, потому, что все-таки эта жена была моложе всех нас на шестнадцать лет, и такая у него была первая. Впрочем, может быть, их было и не так много, как мне кажется, но до этой вопрос с котом так остро никогда не вставал.

«Посмотри, – сказал он, тяжело поворачиваясь к окну, где едва начинало светать, – это на шестом, кажется, этаже слева, там окно с коричневой шторой и с красным абажуром – оно еще горит?» – «Горит, – сказал я, всмотревшись в тот дом напротив, лет на сорок старше, чем этот, в котором устроилась гостиница Тыквина. – А что ты там разглядел?» – «Так, ничего, мне важно, что оно горит. Просто я уже не могу рассмотреть, у меня в глазах все плывет и двоится». Стол на кухне в этой гостинице был совершенно пуст и недавно протерт тряпкой, отчего остались разводы, но в холодильнике оказались рыба, колбаса и почему-то яйца в кульке. Он сказал: «Альтернативное счастье. Теперь мы выпьем вот за что. Альтернативное счастье! Ты понимаешь меня, Длинный?» – «Пока нет, не понимаю». – «Меня заперли тут без капли водки, у меня почти что белая горячка, я пил только воду из-под крана, сидел и думал, и, если бы то окно вдруг не зажглось в половине шестого, я, может быть, как раз бы выбросил из окна кота, а следом выбросился бы и сам. Мне кажется, там живет женщина, ей лет тридцать пять, она встала, чтобы проводить сына в школу, сейчас отправит и ляжет досыпать, спешить ей некуда, понимаешь? Наверное, она переводами занимается, вроде тебя. Теперь ты меня понимаешь? У ней халат с короткими рукавами, не без рукавов, а с короткими, такими, из-под них видны руки выше локтя, чуть полноватые, но совсем еще молодые, и в них, представь себе, нет никакой суеты. Вообще никакой суеты!» – «Ну да, – сказал я, – теперь, кажется, я понимаю». – «Время и деньги, – сказал он, – вот в чем весь ужас. Там есть какая-то защита против этого. Может быть, это свойство таких абажуров, как ты думаешь, а? Я бы тоже мог там жить вместе с котом, он бы не ссал там на диваны. А