Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

Очень скоро я догадался, что Тыквин меня кинул, хотя такое слово, кажется, появится в языке новых русских несколько позже, как он кидал всех и всегда – в этом, вероятно, и заключалась вся прелесть «бизнеса». На следующий год я снова не пошел к нему на день рождения, потому что там была Дюймовочка, но утром он позвонил мне и сказал, что она ушла, он один и у него есть бутылка, и это был первый и последний случай, когда после дня рожденья что-то оставалось, а так всегда бутылку утром приносил я. Я уже понимал к концу девяностых, что он спивается и что скоро его бизнесу конец, наверное, я добавлял тебе в водку терпкость моего злорадства, и этот коктейль, который мы распивали вместе каждый год, уравновешивал несправедливость, допущенную в этом мире по отношению ко всем. Я-то пил, и мне ничего не делалось. Но у Тыквина была железная сила воли, он стал держаться и пить два раза в год: первый раз в свой день рожденья до полного угара и второй раз наутро, когда к нему приходил Спасатель. Так из года в год мы и проводили девятое октября втроем: Тыквин, я и кот, хотя дома и квартиры, где я его спасал, бывали разные, клонировались, как и бывшие жены и дети, в количество и имена которых я, по правде говоря, не вникал. Просто вечером восьмого октября мне звонил один и тот же, кстати, его водитель Коля и, допуская в своем голосе только легкую тень фамильярности, означающей, что мы знаем друг друга столько лет, спрашивал, откуда забрать спасателя завтра утром. Сначала это было десять часов, через год восемь, через два года – уже семь. Но один раз в год не выспаться можно.

Никто, конечно, не имел права ничего возразить против такого единожды заведенного порядка. Целый год человек пашет как вол, зарабатывает бабки, содержит целую ораву жен и детей, своих и чужих, и вообще укрепляет государственность, смысла которой он мне так и не смог объяснить в 1998-м, а потом я уже решительно пресекал его попытки говорить со мной на эту тему. Я просто говорил ему сразу после третьей: «Жопа! Давай лучше песни петь. Помнишь вот эту: Нам! Дворцов! Какие-то, бля, своды!.. Какие там своды-то, не помнишь?» – «Заманчивые», – отвечал он угрюмо. «Во! Нам! Дворцов! Вот эти, бля, значит, своды! Не заменят никогда сва-бо-о-ды! Ля-ля-ля-ля-ля-ля! Подхватывай: е! ее! ее!..» Он нехорошо улыбался и говорил: «Если бы ты только знал, как мне легко с тобой и как мне в лом с этими со всеми, в галстучках». И дальше уж мы спокойно вспоминали детство, где он был не умней остальных, и делить нам там теперь уже было нечего. Я уж представляю, что он говорил накануне тем, которые «в галстучках». Но все терпели, понимая, что если Тыквин не нажрется в свой день рожденья, то утром к нему не сможет прийти Спасатель и он так и останется не спасенным, по крайней мере, на этот год.

На Николиной Горе еще была такая раковина, я нигде больше не видел такой: из целого куска гранита, как набережная! Жены менялись, дети менялись – раковина никогда. Там еще много чего было, например, пруд. Или один раз у Тыквина в кабинете висел портрет президента. Я сказал: «Поверни его мордой к стене, я не могу так пить». Он был сильно с бодуна, но понял и сказал, что мы же будем пить на кухне. Что же касается кота, то он не принимал участия в наших октябрьских беседах. Он все время был где-то здесь, но сам по себе. Я не знаю, почему Тыквин до 2005 года не отдал его на живодерню или гувернантке. Может быть, он просто был суеверен и в его ойкумене, как он себе ее мыслил, мы с котом воплощали неизменное, как бы два берега некой реки, которая потеряла бы не течение, но самый смыл течения без берегов: вот она течет, а куда и для какой цели – непонятно, и куда тогда потекут финансовые потоки? Ведь это они, если верить Тыквину, вертят нами так, что и время тут ни при чем. То есть время не властно над нами помимо денег, а если они появляются и как-то взаимодействуют с веществом самого времени, то – раз! – и что-то с нами во времени происходит, и мы превращаемся, то есть это уже не мы, или не совсем мы, или совсем даже уже не мы. Так? Водка изменяет твою сущность на время, допустим, раз в году, а деньги могут сделать это бесповоротно. Или нет?

Был период, когда его показывали по телевизору, чаще в тусовке, но порой он даже что-то и говорил, сами понимаете про что. Он был тогда членом каких-то комитетов и палат. Когда его показывали, Дюймовочка мне звонила, я слышал ее кукольный голос откуда-то из другой жизни: «Длинный, нет, ты видел?! Если бы он жил со мной, разве бы я дала прицепить к нему такой галстук? Просто пугало огородное!..» (Кстати, если вы сами еще не догадались, никогда он не был таким уж толстым, а я – длинным, просто он и в детстве всегда выглядел как-то положительно и солидно, а на мне есть печать некой ущербности по жизни.) «Забавно, забавно!..» Это с восьмого класса было ее любимое словечко, все у нее было «забавно». Потом его перестали показывать по телевизору, после ЮКОСа они все как-то поредели и скукожились, и Дюймовочка стала звонить реже, наверное, не было особого повода. А Тыквин, когда я спасал его в очередной раз, снова заговорил про то, что деньги в таких количествах – это опасно, это как яд «для некоторых». Водка, конечно, нейтрализует, сказал он, но у него на алкоголь какая-то аллергия, и ему самому, видимо, злоупотреблять этим противоядием тоже опасно, в этом заключена незадача его жизни. Я сказал, что есть же, наверное, и какой-то другой выход. «Может, мне уйти в монастырь?» – сказал он так, как будто я сейчас обвинил его в изнасиловании. Кстати, в тот раз моя роль спасателя была скорее формальна, день рожденья он провел в «контролируемом режиме», пил только шампанское. Утреннюю традицию мы не нарушили, но водку пили по маленькой, и он сказал, закусывая, что тоже было нехарактерно: «Нельзя что-то делать и оставаться чистеньким. Ты, верно, скажешь, что можно надеть какой-нибудь скафандр или презерватив… Нет! – это он вдруг закричал так, как будто я и