Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

но не с ней. Я сел в новый «ауди», чьи кожаные сиденья еще пахли магазином, и сразу попал в пробку на Ленинградском. Погода была точь-в-точь такая, как в тот раз в марте: падал мокрый снег, из-под колес на лобовое стекло летела грязная жижа, день был похож не на день, а на бесконечный вечер, который уж скорей бы закончился, чтобы можно было лечь и провалиться в сон.

Я оставил машину у ворот и пошел через парк к приемному отделению, где она теперь работала дежурным врачом, – там у парапета, на который санитары привычно затаскивали носилки с больными из скорых, стояла чужая в их белом ряду знакомая грязная машина с желтыми занавесками. Я уже все понял. Лию в белом я тоже увидел еще издали, но пока я туда подходил, она махнула человеку в камуфляжной куртке куда-то в сторону, он сел в свой страшный катафалк, и тот отъехал.

– В морг… Завтра в их специальный крематорий, нас туда не пустят, мы же ему даже не родственники, мы здесь попрощаемся, утром. Хотя он в цинке, и они не велят вскрывать, – объясняла Лия, опершись на мою руку так тяжело, будто в ней сейчас было не пятьдесят, как всегда, а двести кило, словно этот цинковый гроб сейчас тоже лежал у нее на плечах.

– Давно это случилось?

– Они сказали, три дня назад. Там есть свидетельство о смерти.

– А почему к тебе? У него же есть, кажется, жена.

– Не знаю. Ой, мне Белле Исааковне сейчас надо будет позвонить, – спохватилась она. – И еще Голубю в Ярославль. Всех собирать не будем, это странная история, только свои… Они сказали, что Хи сам дал им мой телефон перед смертью.

– Как это может быть? Он сам, что ли, застрелился? Это на него не похоже. Хотя о чем мы сейчас говорим? Я вообще не могу себе его представить мертвым.

– А мне страшно подумать, что он был ранен и понимал, что умирает, что он умирал несколько часов, а может быть, дней… Я же чувствовала что-то такое…

– Почему нельзя вскрывать?

– Ну, наверное, разложение… Какая разница? Они сказали: нельзя, и все. Вот он там лежит, там есть окошко, в цинке, я заглянула – ну да, он… Спасибо, что ты приехал. Тебе еще придется забрать Верочку из школы, а мне надо в морг и звонить…

На следующий день в маленьком зале при больничном морге народу собралось совсем немного. Приехали на машине из Ярославля Голубь с Люсей, он был еще на костылях, но нога его срасталась правильно. Люся в очках не отходила от него, а он только обнялся с нами и все время молчал. Пришли Вика и Женечка – я их не сразу узнал в пальто: добрая сестра обняла Лилю, и обе заплакали, а Вика отвернулась, ища, куда положить букет роз, но там, на подставке, был только металлический ящик с окошком, величиной не шире, чем кормушка в тюремной камере. Я собрался с духом, чтобы туда заглянуть, – лицо его, видно было, не очень изменилось. Я подумал, что, если бы не эта консервная банка, он бы сейчас оттуда выпрыгнул, как в волейболе над сеткой, – черные глаза горят, вихры в стороны – он бы оттуда выскочил и заорал: «Где ты, где ты, где ты, белая карета?..»

Я стоял чуть в стороне, так как не принадлежал к их ордену, а был только случайно и временно допущен, и старался не упускать прямую спину Лии. Последней вошла совсем пожилая и сгорбившаяся женщина, которую поддерживал за локоть торжественный сухой старик в дорогом пальто – сразу видно, что нездешний. Никто не знал, что теперь делать, надо ли что-нибудь говорить железному ящику и кому тогда начинать. Старик понял, что должен взять на себя ответственность, положил сухую руку на металл и сказал:

– Печально пережить тебя, сын, но мы будем гордиться тобой: ты был настоящий врач и погиб в бою как мужчина…

Белла Исааковна, продолжавшая держаться за его руку, закивала головой, но ничего не могла сказать и не плакала – наступила тягостная пауза.

– Серебряный мотоцикл… – начал Голубь, но дальше он уже не смог говорить.

– Что ж, – сказал князь, – раз тут так, по-воровски, мы тебя помянем в Тбилиси. Я позову всех, кого там вылечил, я тебе обещаю. А здесь – что же, пойдемте…

Мы вышли в парк, чьи голые ветки расчерчивали мутное и мокрое предзимнее небо, и пошли к стоянке за воротами. Лия сказала:

– Простите меня, если сможете, Белла Исааковна.

– Ну что ты, деточка, – ответила та. – Не ты же придумала эту войну.

Голубь на костылях ковылял медленно, и мы отстали. Лия сказала совсем тихо:

– Я попросила нашего патологоанатома все-таки вскрыть, а потом запаять обратно, они там умеют, и он посмотрел. Слава богу, Хи не мучился долго. Был всего один выстрел, но прямо в сердце навылет, из макарова, метров с трех. Наверное, он им что-нибудь не так сказал, а извиняться он ни за что бы не стал. Ну, вы же его знаете… Знали.

Мы прошли еще метров сто, и перед воротами я сказал:

– По крайней мере он был из нас единственным, кто не изменил себе.

Голубь довольно уверенно переставлял свои костыли по мокрому асфальту – им надо было направо к машине, ждавшей их с водителем, и мы обнялись на прощанье.

– Почему единственным? – сказал Голубь. – А ты?

Я посчитал тогда, что это аванс. Но теперь, когда я уже готов поставить точку, я надеюсь, что Бог, меня таким создавый, тоже как-то войдет в мое положение.

Яко долготерпелив и многомилостив, и да будет Воля Твоя, Аминь.

Альтернативное счастье

Рассказ

Значит, Дюймовочка подобрала его в начале зимы 1989 года, когда еще не догадывалась, что беременна, и исходя из этого нетрудно вычислить возраст кота. Когда эту радостную весть узнал Тыквин, он хотел его выбросить по медицинским соображениям, но она уже успела его полюбить, и он закрепился и прожил, по меркам кота, в общем, долгую и полноценную жизнь. Но ни одна из последующих жен Тыквина этого кота не любила, тут они все были одинаковы. Хотя, сказать по правде, и не за что было: кот вырос существом неприветливым, не то что мурлыкания, а никаких вообще звуков, сколько я его помню, он никогда не производил. Но уму непостижимо, сколь многое может измениться в течение жизни одного лишь кота. Интересно было бы влезть в его шкуру и посмотреть. Например, что такое, с его точки зрения, мобильный телефон, которого даже представить